Я приближаюсь, чтобы получше рассмотреть лицо мужа, но оно так же бесстрастно, как и лицо его отца.
Жозеф подходит к окну, раздвигает занавеси и открывает ставни. Пылающий, словно уголь, край солнца еще только показывается над горизонтом. Жозеф что‑то шепчет, но я не могу разобрать слов. Кажется, нечто вроде: «То ли восход, то ли закат».
– Что-что?
– А?
– Я просто переспросила.
Он не отвечает. Разговор, как обычно, не клеится. После стольких лет совместной жизни мы с Жозефом так и не научились понимать друг друга.
– Что ж, значит, его больше нет, не так ли? – вздыхаю я, подразумевая свекра. – Нам больше не придется терпеть его грозное присутствие. И, хвала небесам, его невыносимые каламбуры.
Отпустив эту колкость, я разворачиваюсь, намереваясь вернуться в постель. Но Жозеф внезапно откликается, и на сей раз я хорошо слышу сказанное им, ибо на мгновение замираю на месте. Голос его холоднее, чем когда‑либо, а тон еще более убийственный, чем мой.
– Ты права. Он умер. И с этого момента все будет идти
Я смотрю на красную жидкость у своих ног. Густая и темная, она блестит, как глазурь на майолике. Ее капли забрызгали мне туфли. Я мысленно возвращаюсь на три недели назад, вспоминаю падающее лезвие, кровь, стекающую с передней части механизма и заливающую эшафот…
– Мадемуазель?
Девушка, стоящая рядом со мной, с беспокойством вглядывается в мое лицо. На вид она совсем юная, лет пятнадцати, не больше. Мне было столько же, когда я приехала в Жуи. Сейчас мне двадцать.
– С вами все в порядке, мадемуазель? А с составом?
–
Девушка кивает, и я выхожу вслед за ней на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Три недели назад я ездила в столицу на казнь короля вместе с Бернадеттой, Паскалем и Сид, поскольку мама слишком устала, чтобы сопровождать нас, а Лара теперь в полном подчинении у ненавистной мадам. В Париже я влилась в стотысячную толпу, видела связанные руки короля, его остриженные волосы, слышала бой барабанов, заглушивший его последние слова. А также стала свидетельницей того, как лезвие гильотины перерубило королю не шею, а челюсть и череп, хотя и находилась на дальнем конце площади. Когда толпе показали его изуродованную голову, я приготовилась скандировать вместе со всеми:
Но взглянула на остальных людей, задравших подбородки и широко разинувших рты, и мне показалось, что бой барабанов заглушил и мой собственный голос. Я думала, что, увидев, как короля казнят за его преступления, испытаю удовлетворение. Думала, что проникнусь торжеством справедливости. Но ничего подобного не ощутила.
Я спрашиваю себя, что изменилось за годы, прошедшие с тех пор, как пала Бастилия. Я получила небольшое повышение в красильне, и мне немного увеличили жалованье, но мы с мамой по-прежнему замачиваем листья и растираем пигменты, а сестра до сих пор находится в услужении у этой женщины. Я стараюсь видеться с Ларой как можно чаще, но это нелегко. И потому те редкие воскресные часы, которые мы проводим вместе, становятся еще печальнее, а мысль о том, как мы могли бы жить в Марселе, тяжким грузом ложится мне на душу. Папы больше нет. Этого не изменить. Меня захлестывает возмущение: он мертв, тогда как де Контуа и многие ему подобные еще живы – разгуливают, чванятся и делают все, что им заблагорассудится.
Что до мадам Ортанс, она тоже ведет себя так, будто ничего не произошло и
– Мадемуазель Софи? – раздается голос слева от меня.
Я поворачиваюсь и вижу мсье Маршана.
– Мсье? – отвечаю я, спеша подняться на ноги.
– Мадемуазель, не могли бы вы оповестить красильню вместо меня? Мсье Оберст желает, чтобы все фабричные собрались у замка сразу после смены. Он намерен сделать объявление. Приятное для работников.
«Мсье Оберст»! За несколько недель руководства фабрикой Жозеф показал себя хорошим хозяином. Он справедлив к работникам, снизил плату за жилье и даже начал выдавать нам хлебное пособие. К тому же, в отличие от отца, он почти каждый день бывает на фабрике, и это прибавляет ему популярности. Но, несмотря на это, невозможно не заметить перемены, которая произошла в нем после смерти мсье Вильгельма. Манеры его стали чуть разболтаннее, цвет лица чуть ярче, а взгляд чуть мутнее.
