Лакеи относят свекра в его комнату, где пытаются снять с него обувь и верхнюю одежду и уложить под одеяло. Поскольку заняться мне больше нечем, я наблюдаю за развитием событий, чувствуя, что паника среди слуг ежечасно нарастает.
Врач приезжает лишь после полудня; к этому времени дыхание свекра становится еще более затрудненным. Слышно, как при каждом вдохе что‑то клокочет у него в груди. На лицо Вильгельма Оберста уже лег какой‑то мертвенный отсвет; раздувшись, оно приобрело неестественно яркий розовато-красный оттенок с сероватым отливом по краям.
– Сердце, – объявляет доктор. – Сейчас ему мало чем можно помочь, кроме как обеспечить полный покой.
Муж, должно быть, по виду старика догадался, что положение серьезное. И все же после того, как врач произносит вердикт, Жозеф выглядит так, будто вообще не понимает, что он забыл у постели отца.
– Как сказал бы англичанин, – язвительно замечает доктор, переходя с французского на английский, – он бросил красильное дело и принялся за могильное.
Бестактность этого замечания поражает даже меня. Я жду реакции мужа. Проходит несколько секунд.
– Вы говорите по-английски? – спрашивает Жозеф у доктора. И вдруг без видимой причины разражается таким безудержным и громким смехом, что сгибается пополам, прижимая руку к животу. Я столбенею. Кажется, за все те нескончаемые годы, что мы знакомы, я впервые слышу смех Жозефа. Это не та реакция, которой можно ожидать в столь скорбных обстоятельствах, особенно учитывая все происшедшее накануне. И все же, полагаю, трагедия всех нас делает актерами. Мне это известно ничуть не хуже, чем прочим.
– Извините, – бормочет Жозеф, когда ему удается взять себя в руки. – Мой отец очень любил английский язык.
Я замечаю, что он говорит об Оберсте-старшем в прошедшем времени, будто тот уже умер, хотя лежащий перед нами старик еще хрипит. С парадной лестницы доносится скрип шагов. Я вижу свою камеристку, которая стоит в дверях, ожидая дальнейших указаний.
Врач кивает.
– Что ж, говорят, слух – последнее, чего лишается человек перед смертью.
Доктор берет свой чемоданчик, и Жозеф провожает его до дверей. В этот момент происходит нечто поразительное. Я подхожу к постели, и с моих губ срывается невольный возглас, потому что свекор с усилием открывает глаза и устремляет напряженный, пронизывающий взгляд на камеристку. Уголки его губ подергиваются. До чего же все это странно!
– Что такое? – спрашивает Жозеф.
Старик снова закрывает глаза, и лицо его обмякает.
– О, ничего, – отвечаю я.
Я понимаю, что сплю и на самом деле не испытываю ощущений, от которых моя плоть натягивается, как струны фортепиано. Но все равно съеживаюсь. Этот металлический скрежет, этот нескончаемый, неумолимый круговорот. Против него я бессильна.
Я резко просыпаюсь и тотчас поднимаю руки к голове. На сей раз я выдергиваю сразу несколько волосков, сосредоточиваясь на порождаемой этим действием острой боли, которая сразу успокаивает меня, словно сильное тонизирующее средство.
Повернув голову, я с удивлением обнаруживаю слева от себя мужа. Если он и был свидетелем моего внезапного пробуждения, то никак на это не отозвался. Жозеф лежит на одеяле, полностью одетый, на лоб ему падает завиток пшеничных волос, длинные ресницы вырисовываются на фоне окна. Он поворачивается ко мне и подтягивает колени к груди.
– Можешь обнять меня? – шепчет он тихим, как шелест пудры для париков, голосом. – Можешь? Меня так давно не обнимали.
Я в замешательстве смотрю на мужа. Свернувшийся клубочком на боку, Жозеф похож на ребенка, который просит почитать ему сказку, и мне почти жаль его. Затем в памяти у меня, точно отрыжка после блюда протухших устриц, всплывает только что виденный сон, и я недобро прищуриваюсь. Я ему не мать, а жена, и отлично помню, чтó произошло в тот день, когда толпа разрушила Бастилию: я тоже искала утешения, пусть в извращенном виде, а он оттолкнул меня, будто я никто и ничто.
– Определенно не могу, – отвечаю я. – Странно, что вы не просите об этом мою камеристку.
Жозеф ничего не отвечает, и я отворачиваюсь, оставляя его упиваться собственным горем.
Некоторое время я лежу и прислушиваюсь к его прерывистому дыханию. Затем мне удается задремать, и мной овладевает мой страшный сон, прорезанный жалкими мольбами Жозефа, куда более неприятными, чем сам он. В конце концов у меня затекает шея, и когда я снова пробуждаюсь, то обнаруживаю, что мужа уже нет рядом.
Я слышу в коридоре какой‑то шум и, решив посмотреть, что происходит у одра болезни, надеваю нарядный халат и, поправив ночной парик, украдкой пробираюсь в спальню свекра.
Там я и нахожу своего мужа. Дверь комнаты открыта, Жозеф, как упырь, склонился над кроватью. Несмотря на мое бесшумное приближение, он каким‑то образом понимает, что я стою у него за спиной, и заговаривает со мной, не поднимая взгляда.
– Мне не пришлось закрывать ему глаза.
Я ожидала, что муж, чтобы поквитаться за унижение, которому я подвергла его, отказавшись обнять, будет браниться, и эта странная реплика слегка ошеломляет меня.
– Вот как?
– Они уже были закрыты.
