– Об этом мне напомнил сегодняшний вечер. Лара была одета… разряжена как знатная дама, да к тому же в его цвета. – Мама фыркает и понижает голос. – Видеть это было нелегко. Странно, что ты не уловила сходства. – Произнося последнюю фразу, мама поднимает на меня глаза. Смущенно, вопрошающе.
Я вспыхиваю.
– Почему это Лара мне не сестра? У нас ведь одни родители, не так ли?
Мама вздыхает с едва заметной досадой, точно забыла что‑то купить на рынке.
– Это случилось незадолго до того, как я познакомилась с Лукманом. У меня была… связь с Лариным
При звуке папиного имени, произнесенного вслух, я вздрагиваю и почти не замечаю, каким неестественным, сдавленным тоном выговаривает она последнее слово.
– А папа, – стараясь говорить спокойно, спрашиваю я, – знал?
– Ах, София, конечно, Лукман знал, что Лара не его дочь. Как он мог не знать? До чего же ты наивна!
Я постепенно осознаю ужасный смысл сказанного, и у меня начинают дрожать руки.
– Он был хорошим человеком… – Мамин голос срывается, и мне почему‑то кажется, что она имеет в виду Лариного отца. – Люк женился на мне, чтобы поддержать нас. Он был добрым.
У меня болезненно сжимается горло.
– А… Лара? Лара знает?
С минуту мне чудится, что мама меня не слышит. Затем она поднимается на ноги, пожимает плечами и отряхивает юбку с безразличным видом человека, только что обсуждавшего погоду.
– Она никогда не спрашивала.
– Значит, ты считаешь, что это правильно – рассказать обо всем мне, а не ей? Ты считаешь…
Мама проходит мимо меня к лестнице.
– Я рассказала тебе только потому, что решила, София, будто ты сама обо всем догадалась нынче вечером. Вероятно, мне вообще не следовало об этом заговаривать.
Мне хочется схватить ее, выкрикнуть все свои вопросы прямо в лицо и заставить ее ответить. Этих вопросов множество, они лихорадочно крутятся у меня в голове, а в груди разгорается пламя. Но мать, поднявшись по лестнице, уходит в свою комнату, и я понимаю, что не могу оставаться под одной крышей с ней ни секунды.
Я выхожу в ночь и с грохотом захлопываю дверь у себя за спиной.
Я остаюсь на балу гораздо дольше, чем собиралась, хотя больше всего на свете мне хочется очутиться вдали от толпы и избавиться наконец от непривычного наряда. Но вернуться в замок и увидеть в башне обои, из которых будто соткано платье, увидеть на них, как в зеркале, собственное отражение просто невыносимо, выше моих сил. Думаю, именно это и удерживает меня в печатне.
Я проигнорировала мужчину, который поманил меня пальцем, постаралась не обращать внимания на живые картины – отмахнулась от них, как от странной забавы фабричных. Но сценки, разворачивавшиеся в непосредственной близости от меня, были слишком достоверны и угнетающе знакомы, будто скопированы с обоев. Не могу отделаться от мысли, что они выследили меня и больше никогда не отпустят. Прежде мне казалось, что деться от них некуда только в замке, но нет, отныне я – пленница бесконечно повторяющихся узоров, дама с обоев.
Внезапно ощутив нехватку воздуха, а затем и приступ удушья, я наконец отделяюсь от стены, выхожу из печатни, слыша, как музыка у меня за спиной постепенно стихает, и медленно бреду по дороге. Мне на мгновение представляется, как я покидаю замок и иду домой, навсегда возвращаясь к Софи и маме. Я видела, как моя сестра, униженная обвинениями мадам, поспешила уйти с праздника, и моя душа стремится к ней. Но я не могу столь безрассудно покинуть замок, и в данный момент мне ничего не остается, как вернуться туда.
Я неохотно плетусь к замку и размышляю о недавней вспышке мадам. Ее поступки нельзя оправдать, но, вероятно, можно объяснить. Я видела, как перепуган был крошечный песик, схваченный пьянчужками. Я запомнила выражение лица мадам. Ею владел не гнев, а откровенный страх. Я не одобряю ее сегодняшнего поведения, но в то же время не виню ее.
Мне также вспоминается, как разъярился Жозеф, как мадам почти неприметно отшатнулась от него, а София взглянула жалостливо. Мне не доводилось видеть, чтобы Жозеф вел себя подобным образом, и я гадаю, не пробудил ли в нем алкоголь некие темные силы, особенно мощно проявившие себя сегодня вечером, накануне десятой годовщины смерти его матери.
Затем мои мысли возвращаются к Гийому: он так неожиданно появился на балу. При виде его я вновь ощутила душевный трепет и необычайный прилив счастья. Я спрашиваю себя, куда он подевался, и с тяжелым сердцем вспоминаю, что ему не удалось сообщить мне свой адрес в столице…
Я уже приближаюсь к замку, когда справа от меня, за тополями, слышится какой‑то шум. Я останавливаюсь, поворачиваю голову. Из сумрака выплывает и устремляется прямо ко мне черный мужской силуэт.
Я ухожу недалеко. Огибаю дом, останавливаюсь у боковой стены и, прижавшись спиной к холодному камню, сползаю на землю. Уже очень поздно, и ночной холод пробирает до костей.
