Я понятия не имею, сколько времени сижу, прокручивая в голове разговор с матерью. Неужели это правда? Мне вспоминается Ларина кожа, необычайно бледная по сравнению с моей, ее светлые гладкие волосы, так не похожие на мою темную курчавую шевелюру. Неужто я и впрямь никогда не задавалась вопросом, почему мы с сестрой такие разные? Задавалась. Но отвечала иначе.
Мама упомянула Ларин наряд, подчеркнув, как богато он выглядел. Глупое замечание, ведь ей отлично известно, что гардероб Ларе подбирают по вкусу мадам. Я сказала матери, что не стоит слушать таких, как эта женщина. «Таких, как она… И как Лара», – ответила мама. Она ведь не подразумевала, не могла подразумевать…
Сама мысль об этом нелепа, нестерпима. Мама подразумевала, что моя сестра Лара – одна из
Я так сильно сжимаю руки между колен, что слышится хруст, и пытаюсь вернуться мыслями к Ларе. «Это не ее вина, – твержу я себе, – не ее вина, она все та же». Я повторяю эти слова много раз, чтобы не оставить себе шанса усомниться в них. А потом понимаю, чтó мне следует сделать. Я должна немедленно поговорить с сестрой.
Оцепенев от холода, я встаю и отправляюсь на ее поиски. Если Лара уже в замке, мне туда ни за что не попасть, но, возможно, я еще застану ее на балу.
Когда я подхожу к печатне, там допивают последние капли вина, и, не обнаружив Лару среди припозднившихся гуляк, я возвращаюсь к дороге. Дойдя до конца фабричного двора, я замечаю на пути к замку какую‑то женщину. Присматриваюсь. Непривычный старомодный силуэт сделал ее фигуру неузнаваемой даже после стольких проведенных вместе лет, но я прекрасно знаю, что это моя сестра.
– Лара! – тихо зову я, устремляясь за ней и стараясь не шуметь, чтобы не привлечь чьего‑нибудь внимания. Сестра меня не слышит, но к тому времени, как она доберется до черного хода, я догоню ее, и мы сможем поговорить в замке.
Над моей головой уже нависает огромный фасад замка, озаренный луной, и я замечаю, как в одной из комнат наверху гаснет свет. Над головой ухает сова. Я слышу ее только потому, что Лара, не доходя до места, где дорога сменяется широкой лентой гравия, вздрагивает, останавливается и прислушивается. Я тоже невольно останавливаюсь, ожидая, что через несколько секунд Лара пойдет дальше, но она не двигается. Ведь она прислушивается не к уханью совы.
Сестра с кем‑то тихо заговаривает. Тот, к кому она обращается, под покровом тьмы остается невидимым, так что кажется, будто Лара беседует сама с собой.
Спрятавшись за тополями, я на цыпочках крадусь вперед. Когда сестра опять появляется в поле зрения, я вижу рядом с ней мужчину. У него гладко зачесанные черные волосы и борода, скрывающая нижнюю часть лица, но даже в темноте я улавливаю теплый блеск глаз и узнаю Гийома.
В эту минуту из ворот фабрики вываливается компания подгулявших работников. Они распевают старинную народную песню и хохочут, а скрежет воротных петель служит им визгливым аккомпанементом, поэтому я не слышу, о чем беседуют Гийом с Ларой, зато вижу, что они стоят очень близко друг к другу. Так близко, что почти соприкасаются.
Они выходят на дорогу, Лара тянет Гийома за руку, явно призывая поторопиться. Какое важное известие может требовать столь срочного обсуждения? Ведь нет ничего важнее новости, которой я должна поделиться с Ларой.
Вскоре эти двое исчезают в глубокой тени, отбрасываемой зданием: они явно направляются к двери черного хода. Все помещения замка погружены в темноту, и в окнах отражается только непроглядная ночь. Но когда я поднимаю взгляд, мне кажется, будто в том окне, где перед криком совы потух свет, кто‑то шевелится. Я протираю глаза. Оказывается, это всего лишь ветки ближайшего тополя: их отражение метет по стеклу, будто метла уборщика.
Я снова смотрю на дверь черного хода, но моей сестры и Гийома не видно. Я слышу, как хлопает дверь. Похоже, они зашли внутрь. Я бросаюсь вперед, протягиваю руку и хватаюсь за ручку.
При свете одной-единственной свечи я сижу в кресле и гляжу на малютку Пепена. Он свернулся тугим клубочком на стеганом одеяле у валика, во сне его мягкий животик мерно вздымается и опускается. Когда я думаю о том, что с ним случилось бы, если бы тех мужланов не остановили, меня парализует страх.
Я провожу так несколько часов; на прикроватном столике коптит свеча. Наконец пошевелившись, я замечаю, что у меня липкие руки, а взглянув вниз, от ужаса чуть не вываливаюсь из кресла. Ладони у меня покрыты пленкой того же темно-красного оттенка, что и пятно, которое, точно кровь на снегу, расплылось на моей молочно-белой юбке.
