Я споласкиваю руки в умывальном тазу, смывая с них засохшее вино, и иду вызывать камеристку. И только тогда вспоминаю, что на сегодняшний вечер муж освободил всю домашнюю прислугу от обязанностей, вследствие чего замок оказался в запустении.
Внезапно меня накрывает волна ярости. Моя юбка совершенно испорчена. Просто не верится, что один из работников посмел забрызгать хозяйку фабрики вином. Мне следовало бы настоять, чтобы муж уволил его, но я с горькой уверенностью признаю, что он никогда этого не сделает.
Вода в тазу потемнела, и я направляюсь к двери, намереваясь найти где‑нибудь чистую и вспоминая, как однажды в Версале слуга, чтобы убрать пятно от красного вина, залил его белым вином. Я выхожу из спальни и иду к буфету на лестничной площадке, в котором камеристка хранит все, что может понадобиться в моих покоях, включая несколько бутылок муската. Однако, подойдя к злосчастному буфету, обнаруживаю, что тот заперт.
В этот момент мой взгляд привлекает едва заметный проблеск света в дальнем конце коридора, просочившийся из-под двери мужниной спальни и тут же исчезнувший. Жозеф, должно быть, только что погасил свет и рухнул на постель, без сомнения, в стельку пьяный. Удивительно, что он продержался так долго.
Я отхожу от буфета, бросаю взгляд на окно и сквозь щели в ставнях замечаю внизу, на подъездной аллее, женщину, торопливо шагающую к замку в сопровождении мужчины. Я настораживаюсь и сосредотачиваюсь. Женщина на аллее мне известна. Это моя камеристка, которая спешит к черному ходу. А мужчина – не кто иной, как тот чернобородый незнакомец с бала. Итак, в столь поздний час он все еще здесь – так и льнет к возлюбленной, воркуя и милуясь с ней, и она не отстает: хватает его за руку и привлекает к себе.
Едва не прижимаясь носом к стеклу, я наблюдаю за тем, как они приближаются ко входу и исчезают внутри, после чего вокруг вновь воцаряются покой и тишина, если не считать отдаленного лязга щеколды внизу.
«Так вот чем занята сегодня вечером моя камеристка! – думаю я, отходя от окна. – Поисками плотских удовольствий».
Темное, как кровь, пятно на юбке застилает мне глаза, и я бегу в свою комнату, чтобы поскорее сорвать ее с себя.
Внизу громко, как колокол, бьют часы. Раз, два.
Я все еще одета в бальное платье, надушена своим единственным одеколоном, к моим волосам приколот букетик незабудок. Я чувствую, как их изящные головки подрагивают, когда он бесшумно появляется у меня за спиной с тревогой на лице. Я ставлю свечу, отворачиваюсь от овального зеркала и подхожу к нему.
Мы останавливаемся в самой середине комнаты, в центре круга, и долго смотрим друг на друга, не произнося ни слова. А затем неожиданно оказываемся совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Это самое странное ощущение, которое я когда‑либо испытывала: воздух в комнате потрескивает от напряжения, в атмосфере таится нечто грозное, неведомое. Кажется, мы вдвоем балансируем в головокружительной вышине, на самом пике огромного утеса. Малейшее неверное движение придаст нам импульс, которому невозможно сопротивляться, и мы сорвемся вниз.
Он дотрагивается рукой до моей щеки и приближает к себе мою голову, неглубоко, едва слышно дыша. Наши губы соприкасаются, сначала робко, потом все увереннее и теснее, он приникает ко мне, и я впервые прижимаюсь к нему всем телом.
Следующее, что мне помнится, – я стою перед ним, он сидит на кровати и держит меня за запястье. Я заговариваю с ним, и он отзывается тихо и ласково:
– Страшно? Думаю, нам обоим страшно.
Свободной рукой он проводит по лифу и вырезу моего корсета, по округлостям груди, распускает мне волосы, и они рассыпаются по плечам, ниспадая по бокам от его головы и образуя сплошную завесу.
– Точно шатер, – произносит он, чуть дыша и словно изумляясь, когда на краткий миг отрывается от моих губ. Его руки находят мои бедра.
Он торопливо меняется со мной местами, я падаю спиной на матрас, косынка у меня развязывается, соскальзывает с плеч и оказывается подо мной. И хотя она не толще платка, я чувствую ее, прижатую к одеялу, как крылья бабочки.
Я несу в спальню мадам чайник с травяным настоем на серебряном подносе.
Сквозь большие окна парадной лестницы льется солнечный свет, зажигая огоньки на металле подноса и полированной латуни дверной ручки. От их блеска у меня кружится голова, и мне приходится, прислонившись к дверному косяку, дожидаться, пока это ощущение не пройдет. В последнее время здоровье меня подводит. К тому же я до сих пор не узнавала, можно ли мне будет попросить расчет. Произошло столько всяких событий, что у меня не было возможности.
Я уже собираюсь войти в спальню мадам, но меня останавливает одна из служанок:
– Простите, мадемуазель, на улице ваша сестра, говорит, что хотела бы перекинуться с вами словечком.
Я хмурюсь. Раньше Софи никогда не вызывала меня вниз, если знала, что я работаю. Должно быть, что‑то срочное.
