Софи напрасно ожидает, что я заговорю, вступлюсь за маму, опровергну ее слова или попрошу представить доказательства. Борясь с приступом дурноты, я понимаю, что вечер бала стал роковым, переломным моментом во многих отношениях. Тот голубой наряд, что так шел мне… Как и рисунок Софи, он подтвердил мои подозрения, в которых я никогда не осмеливалась себе признаться. В тот последний вечер, проведенный мною дома, взглянув на созданный Софи портрет, я словно въяве услыхала ответ на вопрос, который задавала себе много лет. Чем дольше я смотрела на него, тем большей уверенностью проникалась и теперь думала о маме не с обидой или жалостью, а с пониманием. Потому что увидела в этом портрете сходство не только с собой, но и с
Как только эти слова срываются с моих губ, мне в тот же миг хочется взять их обратно. Не так я собиралась сообщить Ларе о том, что знаю. Мой дурацкий голос эхом отражается от стен замка, точно я кричала во всю глотку, и чувство вины мгновенно заставляет меня залиться краской.
После Весеннего бала я несколько раз видела Лару, однако избегала ее, под разными предлогами стараясь поскорее расстаться, терзаемая стыдом. Мне отчаянно хотелось поговорить с сестрой о том, что рассказала мама, и спросить, почему после бала они с Гийомом так поздно встречались наедине. Но теперь, сгоряча выпалив половину, я жалею, что вообще раскрыла рот.
– Лара, мне… – я подаюсь к сестре, но та отстраняется.
– Ты так и сыплешь обвинениями, Софи, даже не дав себе времени перевести дух. – Лара устало вздыхает. – Я уже знаю. Насчет своего отца. Сама догадалась. А тебе нечто подобное и в голову не приходило, правда?
Кажется, еще секунда – и я рассмеюсь от облегчения.
– Ты догадалась? Но… как?
На лице сестры появляется странная, обреченная полуулыбка.
– По твоему рисунку. Тому, что ты нарисовала накануне дня, когда я начала работать у мадам.
– Моему рисунку?.. О чем ты?
– Разве ты не видишь, как я на него похожа?
Я таращусь на сестру, разинув рот, и чувствую, как съеживаюсь, точно в ожидании скорого удара.
– На
Ужасная пауза.
– Мой отец – де Контуа.
На сей раз я и впрямь разражаюсь смехом, ощущая нестерпимую боль в груди.
– И прежде, чем ты вообразишь себя оскорбленной или возмущенной, задай себе вопрос, что чувствовала я.
Эти слова заставляют меня замолчать. Я вновь подаюсь к сестре, открываю рот, собираясь возразить, заверить ее в том, что она глубоко ошибается, но Лара опять отстраняется.
– Признаться, я надеялась, что этот день никогда не наступит, – произносит она. – Надеялась, что все это – аристократия, революция – никогда не встанет между нами. Однако боюсь, что напрасно.
– Что? – откликаюсь я. – Нет, Лара, погоди, я…
– Просто… просто уходи. Мне нужно работать. – И Лара закрывает за собой дверь.
Я направляюсь к воротам фабрики, ноги у меня дрожат, голова идет кругом. Я не хочу верить Ларе. Возможно, я бессознательно придала ей сходство с этим негодяем. Но сейчас я не могу заставить себя разобраться в этом. В любом случае, говорю я себе, пока у меня нет времени.
Мы приезжаем в Париж уже затемно. Дорога до столицы занимает у нас около часа, и все это время я усиленно стараюсь не думать о том, что произошло между мной и Ларой, сосредоточившись на беседе, которая ведется в фургоне, и крестьянах, бредущих по обочинам. Именно их вгоняет в гроб сословие, к которому принадлежит де Контуа. Де Контуа – отец Лары. Эта мысль настигает меня прежде, чем я успеваю от нее отмахнуться, пронзая душу жгучей болью…
– Нет, нам определенно в ту сторону, – говорит Бернадетта, когда Паскаль в очередной раз сворачивает не туда.
Когда мы находим нужный адрес, выясняется, что
Я делаю шаг вперед. Незнакомка с одобрением косится на мою кокарду, и я невольно подношу руку к гофрированной бумажной розетке в центре кокарды.
–
Оставив без внимания протянутую мной руку, женщина в дверях хрипло усмехается и направляет меня вниз по лестнице. Я оказываюсь в комнате, наполненной дымом и запахами крепкого табака, вина, потных тел. Помещение, где состоится сегодняшнее собрание, небольшое, и, поскольку оно находится ниже уровня мостовой, напоминает логово. Дом львицы.
