Самое очевидное название, если не учитывать одну маленькую деталь.
– Из-за меня?
Он отпустил лист, и тот снова закрыл собой табличку, затем Рэй подошел ближе, заглядывая в мои глаза. Он молчал, растягивая и без того волнительный для меня момент, но мне даже не нужно было его подтверждения, чтобы все понять.
Стоило мне шевельнуться, бабочка вспорхнула и скрылась за кустом гортензии.
Уилсон заправил прядь моих волос за ухо и погладил мою нижнюю губу большим пальцем.
– Давай сядем, – сказал он, отстраняясь от меня и легко подталкивая вперед.
Мы расположились на скамейке у фонтана, Чарли лег на мои колени. Я окинула взглядом стеклянный купол и растения, тянущиеся вверх к лампам на каркасе купола. Десятки бабочек парили вокруг нас, их крылышки переливались в неоновом свете.
– Фитолампы работают дольше светового дня, потому что из-за высоких елей растениям не хватает солнечного света во второй половине дня. Из-за избытка света у бабочек сбивается биологический режим, в дикой природе они давно уже спали бы, – с важным видом заявил он, вызывая у меня желание усмехнуться.
– Я знаю, Рэй. Это ведь я профи в бабочках.
– Всегда хотел спросить, почему именно бабочки?
Это был слишком личный вопрос, и рассказывать ему о себе мне не стоило по многим причинам. Но его мягкий взгляд располагал посвятить его в эту часть моей жизни.
– Они влекли меня с самого детства. Моя мама работала в Сиэтлском океанариуме, у нее не хватало времени на то, чтобы возиться со мной, поэтому она оставляла меня в тропическом зале бабочек. Я садилась прямо на землю, брала альбом, раскладывала свои карандаши и рисовала их. Однажды мама даже забыла забрать меня до полива, – усмехнулась я, вспоминая, как испугалась, когда сверху вдруг закапал мелкий холодный дождь. И как обрадовалась, когда поняла, что он не опасен.
Я взглянула на него, задумавшись, стоит ли продолжать. Он может подумать, что я ненормальная.
Увидев сомнение в моих глазах, он сказал:
– Все в порядке, ты можешь мне доверять.
Не могу, но очень хочу.
– Я разговаривала с ними. Наверное, это прозвучит странно, но мне казалось, что они слышат меня и понимают. После часов, проведенных в тропическом зале, мне становилось легче. Они будто забирали все то, что беспокоило мое маленькое сердце.
– Я не считаю это странным, – ответил он, поглаживая кончиками пальцев мое плечо.
– На мой седьмой день рождения мама подарила мне куклу. – Наши с Рэем взгляды встретились. – Я никогда не любила кукол. Папа оказался куда более внимателен к моим увлечениям, он не смог приехать сам из-за работы, но прислал мне подарок в качестве извинения. Это была Урания мадагаскарская в деревянной рамке. Так у него появилась своеобразная традиция, когда он отменял со мной встречу из-за занятости, то присылал мне бабочку и маленькую записку «я тебя люблю». Это значит, что он облажался и раскаивается, – вздохнула я, опуская голову и разглядывая макушку Чарли. – Они много значили для меня. Глядя на них, я понимала, что в мире есть человек, который любит меня. Когда Трейси с друзьями растоптали их, в моей коллекции было тридцать восемь бабочек. Тридцать восемь раз, когда он подвел меня, понимал это и сожалел.
– Сколько их сейчас?
– Ни одной, потому что с того дня он не подводил меня. Один мой звонок, одно сообщение – и папа приезжал.
Он не подвел меня ни разу с того момента, как забрал меня из семьи Холстед. Работы у него прибавилось, ведь мой отец был, пожалуй, слишком успешен в своей профессии, высокомерно прозвучит, но он был лучшим и стал уже своего рода легендой.
Рэй обдумывал мои слова какое-то время, а затем, что-то решив для себя, немного сполз по спинке скамейки и запрокинул голову. Повторив за ним, я принялась рассматривать ночное небо: луну и миллионы ярких огоньков.
– В детстве я не понимал, почему звезды мерцают, а луна – нет. Дедушка объяснял, что ни то, ни другое не мерцает, все дело в атмосферном слое, который можно сравнить с неровным стеклом. Нам лишь кажется это мерцание, – рассказывал он, бездумно покачивая коленом, и это движение выдавало его волнение. – Мне было тринадцать, когда он объяснил мне это, пять лет назад он умер, но я помню все его рассказы, будто услышал их только вчера.
– Твой дедушка много значил для тебя.
Он упоминал о нем чаще, чем о родителях.
– Еще бы. Я жил в его доме с четырнадцати лет.
– Почему?
– В семье были проблемы. В тот момент так было лучше.
– Лучше для тебя?
– Лучше для всех.
– И долго это продолжалось?
– Пока я окончательно не покинул Сиэтл, чтобы играть в Лиге.
Мой взгляд замер на ромбовидных стеклах и каркасах, которые оплетал цветущий плющ. Все в этом месте казалось таким правильным и идеально вписывающимся в общую картинку.
– Расскажешь мне о центре? – попросила я, опуская голову на плечо Уилсона и запутываясь пальцами в шерстке Чарли. Рэй расположил руку на спинке скамейки, предлагая мне устроиться поудобнее, что я с большим удовольствием сделала.
– Я приезжаю сюда дважды в месяц, очень привык к детям, привык к персоналу, – коротко сказал он.
– И потому что построил это место, не так ли?
Рэй напрягся:
