– Мне любопытно… – Голос Аида раздается прямо рядом со мной, и я подпрыгиваю. Не привыкла, чтобы ко мне подходили близко. А к его привычке возникать там, где ему хочется, даже если он только что стоял на другом конце платформы, нужно еще приспособиться.
– У меня нет времени на разговоры, – отвечаю я.
– Я знаю, но ты что-то не стараешься. Остальные хотя бы что-то подобрали. Ты разве не хочешь заработать дары?
– Я начинаю медленно.
– Это я вижу. Почему?
Я пожимаю плечами:
– Сперва узнаю, что не надо делать. Это предусмотрительно – когда участвуешь в игре, устроенной кучкой заскучавших богов.
– Интересно. И ты что-нибудь уже узнала?
– Да. Не ешь еду.
Мое внимание привлекает вопль справа – как раз вовремя, чтобы увидеть, как каменная статуя херувима превращается в гаргулью и огрызается на Исабель Рохас Эрнайс, поборницу Посейдона, в шикарном серо-лиловом платье. Она отталкивает одного из поборников, а потом немедленно орет на гаргулью яростной тирадой на испанском.
Я указываю подбородком в сторону Исабель и добавляю:
– И не трогать статуи.
Она даже швыряет в тварь золотой кубок, который со звоном отлетает от каменного лба. Рыча, гаргулья расправляет крылья и с каменным скрежетом улетает прочь. Я улыбаюсь потоку богохульств, который все еще издает Исабель. Посейдон же говорил, что до того, как стать айтишницей, она была королевой красоты?
– Вот так, – выдает Исабель вслед, забирая то, что было ей нужно и лежало возле гаргульи.
Я мысленно добавляю ее к списку возможных членов команды.
– Мне надо искать знак, – говорю я Аиду. – Не лезь в неприятности.
Его низкий смешок следует за мной и проникает под кожу, как невидимая заноза.
И вскоре после него звучит еще один гонг и оставшееся время.
Это всерьез действует мне на нервы.
Время течет, а я продолжаю исследовать сокровища, исподтишка наблюдая за другими поборниками. Но к тому моменту, когда звучат еще два гонга и Зелес провозглашает: «Тридцать пять минут», я начинаю заново обдумывать свой план. Этот никуда меня не приведет. Должно быть, остальные борются с теми же сомнениями, потому что их движения становятся все более торопливыми, а лица – напряженными.
Я останавливаю свой выбор на Зэе, присматриваясь к нему.
Он подобрал изящную стеклянную безделушку, точно не могу разобрать какую, и пытается тайком изучить обратную ее сторону. Достаточно долго, чтобы мне стало любопытно, что он там видит. Он кашляет, опуская ее обратно. Потом переходит к следующему предмету и делает то же самое: смотрит на дно, потом еще быстрее ставит на место.
Мое сердце начинает биться чаще. Кажется, терпение начинает оправдываться. Он напал на след?
Начиная подальше от Зэя, чтобы не привлечь его внимание, я по одному поднимаю разные предметы: скипетр, чашу, шар. Все бесценное. Феликс рухнул бы в обморок от таких сокровищ.
Я чередую взгляды на дно с другими действиями, постепенно прокладывая путь к безделушке, с которой он начал.
Я кладу шар на место и вздыхаю, оглядываясь вокруг, когда мне на глаза попадается Гермес; его крылатые сандалии и знаменитый шлем – самая заметная часть его одеяний. Помимо золотого плаща, развевающегося при ходьбе, его броня больше ничем не украшена: никакой символики. Мне всегда нравился наш бог-покровитель.
Но у меня складывается впечатление, что я не нравлюсь ему. Взгляд сощуренных глаз на его узком красивом лице направлен на меня, когда бог скользит между артефактами и останавливается только рядом со мной так, чтобы я могла слышать его тихий голос:
– Я знаю, кто ты, – одна из заложниц моего Ордена.
«Не сейчас, – думаю я. – Поговори со мной потом, когда я не буду под прицелом».
Я склоняюсь перед ним, как никогда не склонялась перед Аидом – или, если уж на то пошло, ни перед кем.
– Я всегда почитала тебя как своего бога-покровителя, Гермес. Надеюсь…
Он вскидывает руку, и я замолкаю с открытым ртом, пока не догадываюсь его захлопнуть.
– Я не твой покровитель во время Тигля.
Я неуверенно выпрямляюсь:
– Конечно…
– Хватит болтать, – тихо рычит он.
Я стискиваю зубы так сильно, что прикусываю щеку, но даже не вздрагиваю.
Он смотрит на меня так пристально, как будто я храню все секреты мира.
– Почему ты? – бормочет он себе под нос. – Ты ведь ничто.
Ой. Но, видимо, этим вопросом задаюсь не только я.
А между тем время идет, и он отнимает у меня слишком много минут.
– Предупреждаю, – говорит он. – Берегись.
– Ты угрожаешь мне? – спрашиваю я, бросая взгляд в сторону четверых даймонов, пристально наблюдающих за каждой живой душой на этой платформе.
– Это было бы против правил. – Когда он говорит мне это, что-то в его внешности – во всем: в его глазах, челюсти, напряженных плечах – мешает мне расслабиться. – Впрочем, – задумчиво произносит он, – правила не будут действовать, когда Тигель окончится.
Значит, это
