— Попробуй.
— Есть!
…Ахметка и Знаур прошли сквозь заросли бурьяна. Дальше пришлось ползти. Горящая крыша освещала изрезанные балками скаты холмов. От сухой полыни поднималась пыль, было трудно дышать, во рту — горько.
Уже близка усадьба. Около дома Совета коммуны — большая толпа. Всадники с карабинами на перевес полукольцом окружили людей. На высоком крыльце стоят казаки, среди них, должно быть, есть и офицеры — выделяются две-три серые черкески, а напротив, у сарая, грудятся какие-то люди в одних рубашках.
— Коммунисты, — шепчет Знаур в самое ухо друга. — Ползем, быстрей. Давай гранату!
— Гранату? Ха! Чего захотел…
Поползли вперед. Вот уже изгородь из жердей. Белоказаки видны как на ладони.
Бородатый офицер с тяжелым маузером в руке что-то выкрикивает — видно, речь держит. Некоторые слова долетают до слуха ребят: «Коммуны упраздняются… Земельный декрет барона несет благоденствие русским крестьянам… Антихристам коммунистам — смерть…»
Бородач поднял маузер. Знаур и Ахмет подползли еще ближе к амбарам — дальше двигаться было уже невозможно.
Знаур прицелился в черкеску «оратора».
— На колени! Просите пощады! — кричал казак, стоявший рядом с офицером.
Из группы коммунистов шагнул вперед высокий плечистый мужчина в синей рубахе с разорванным воротом. Лицо его было окровавлено. На лбу слиплись белокурые волосы.
— Дурак! Коммунисты никогда не станут на колени! — громко ответил он. — Знайте, придут наши братья и отомстят. Да здравствует Советская власть!
По знаку бородатого белоказаки вскинули карабины. В этот миг Знаур нажал на спусковой крючок. Сильно толкнуло в плечо. У самого уха раздался второй выстрел — Ахметки. Сразу ничего не было видно впереди. Знаур поднял голову. В ушах звенело, в глазах — красные круги.
Бородач распластался на земле у крыльца. Несколько секунд было тихо.
— Тревога, братцы! — завопил кто-то. Казаки стали в упор стрелять в коммунистов, будто опасность угрожала с этой стороны. Высокий коммунар в синей рубахе метнулся в сторону, но вдруг, словно оступившись, ахнул и упал навзничь. Кто-то выкрикивал слова команды…
Мимо притихших в траве друзей промчались два всадника, но через какое-то мгновение повернули назад. Во дворе развернулась пулеметная тачанка — задком в сторону стрелявших.
— Знаур, я буду бить гранатой по этой проклятой арбе с пулеметом, — тихо сказал Ахмет.
— Бросай точно!
Ахметка проскочил на несколько шагов вперед, швырнул гранату-бутылку и, как тигренок, припал к земле. Взрыв сотряс все вокруг, комья земли посыпались на головы.
Тачанка перевернулась на бок. На земле барахталась раненая лошадь. Ездового и пулеметчика не было видно. Знаур заметил — одно колесо тачанки крутилось в воздухе.
Вдруг со стороны казарм раздался винтовочный залп.
Ребята подняли головы. Красноармейская цепь шла в атаку. Знаур подумал, что это был только один их взвод. Но увидел знакомую фигуру политрука Икати. Значит, вся рота здесь!
— Знаур, смотри, пожалуйста: это Костя. Клянусь. Вон его рыжий голова блестит. Фуражку потерял, должно быть…
Рядом с политруком, держа тяжелый карабин на перевес, шагал Костя. Значит, это он, их друг, так быстро привел роту. Но как ему удалось — ни Знаур, ни Ахметка понять не могли. Не на крыльях же летел он в штаб бригады!
Перестрелка продолжалась какие-то минуты. Внезапность атаки решила исход боя. Передовые красные бойцы уже орудовали на усадьбе коммуны. Где-то в сарае или внутри дома раздался глухой взрыв ручной гранаты, зазвенели разбитые стекла. Потом все умолкло. Только потрескивала догорающая крыша.
Повстанцы с поднятыми руками сгрудились у каменной стены, где недавно стояли и смотрели смерти в лицо активисты коммуны.
Занималась утренняя заря…
— Нельзя остановить восхода солнца, — сказал политрук Икати, — нельзя остановить и рассвета новой жизни на земле. Эти абреки только что хотели сжечь хлеб первого урожая — семенной фонд коммуны. Но не успели. Запомним, товарищи, день 13 октября 1920 года: сегодня осетинские стрелки выручили из беды русскую коммуну под Пятигорском и спасли ее семфонд. Эти семена дадут чудесные всходы…
Сотни людей, собравшихся на необычный, стихийно возникший митинг, слушали политрука.
После того, как Петр кончил, Пелла спросил:
— Что будем делать с ними?.. — он кивнул в сторону обезоруженных налетчиков.
— Я думаю, народ подскажет, — ответил политрук и обратился к станичникам:
— Товарищи! Как поступить с ночными «гостями»? Какой будет приговор членов коммуны?
Люди молча посмотрели на убитых коммунистов, сняли шапки.
Наступила жуткая тишина. Стоявший позади красноармейской цепи Знаур только слышал постукивание своего сердца и чувствовал горячее плечо Ахметки.
В молчании сотен людей бойцы и командиры прочли суровый приговор. Без команды подняли карабины.
Сырая осенняя ночь спустилась на ворчливую, помутневшую от ливней Кубань. С невидимых гор Карачая полз косматый туман.
На правом берегу реки на окраине богатой станицы Баталпашинской поблескивали робкие огоньки приземистых хат.
