Ночь тихая, только из окон дома зажиточного станичника Галактиона Сирко слышалась старинная казачья песня. Здесь квартировал начальник карательного отряда «армии возрождения России» есаул Муштаев. Он сидел за столом без бешмета, в белой сорочке, опустив русую голову на грудь. Молодой, тоже русый денщик в расстегнутой черкеске развалился на деревянном диване поодаль и пел, тихо аккомпанируя на трехрядке. Песня уговаривала казаков: полно вам горе горевать, ведь стоит выпить по доброй чарке и завести разговор о своем житье-бытье, как пройдет тоска и радостно станет на сердце…
— «Житье-бытье…» — зло проскрежетал есаул. — Перестань, Ванятка, тянуть, хватит! Вызови урядника Скибу.
— Слушаюсь.
Денщик побежал в другую комнату, где казаки играли в очко и курили злейший самосад, крутнул ручку телефона, что-то протараторил в трубку.
Муштаев налил в граненый стакан самогону, поднес к пухлым розовым губам, подумал о чем-то, пить не стал. В поблекших усталых глазах — тоска.
Вошел дежурный — толстый и усатый, как морж, урядник Скиба.
— Докладаю, ваш бродь! Позвольте?
— Почему опаздываешь с докладом? — недовольно спросил есаул.
— Виноват, ваш бродь, пленных в порядок приводил, осетинцев. Буйствовали. Идейные гады. Говорят — «вся власть Советам» и так далее… «Духом окрепнем в борьбе» и тому подобное…
— Ну? — нетерпеливо перебил Муштаев.
— Так что, ваш бродь, пришлось применить оружие, двоих… того… расстрелять при попытке к действию…
— Врешь, собака. «При попытке…»
— Докладаю дальше: в станице все спокойно. Задержан один перебежчик от красных. Немец. Брешет, что служил в карательном у его превосходительства светлой памяти генерала Маркова. Был в ледовом походе якобы…
— Приведите перебежчика.
— Слушаюсь.
Через минуту стоял Генрих Шиц перед начальником отряда.
— Что побудило тебя перейти линию фронта?
Муштаев поднял глаза на промокшего до нитки, сгорбившегося Шица.
— Побудило? Месть, ваше благородие. С красными у меня особые счеты…
— Как же ты сам-то попал к ним на службу?
— Пошел добровольцем, чтобы иметь возможность перейти к своим. Раньше я служил в карательном отряде марковской бригады.
— Кем?
— Исполнителем, ваше благородие.
— Что же ты там «исполнял»?
— Приговоры полевого суда…
Муштаев брезгливо поморщился, постучал ложечкой о блюдце. За спиной тотчас выросла фигура денщика.
— Пригласи сотника Борилова.
— Слушаюсь!
— Итак, — продолжал Муштаев. — Чем же ты доказал свою преданность нам, уходя от большевиков?
— Уничтожил начальника штаба бригады, отступника, предавшего Россию, Родзиевского.
— Что взял у него?
Шиц побледнел. «Неужели они узнали о золоте, которое я выгреб из шкатулки убитого начштаба? — подумал он. — Хорошо, что спрятал на кукурузном поле…»
— Взял ценные сведения о расположении частей бригады, — отчеканил Шиц.
— Кому теперь нужны эти сведения… — махнул рукой Муштаев.
Вошел сотник Борилов, белобрысый, пухленький человек в очках.
— Борилов! Вы, кажется, служили одно время у Маркова до того, как вас взял к себе генерал Мамонтов.
— Да, господин есаул.
— Знаете этого прохвоста? — Муштаев кивнул на Шица.
— Я носил тогда черные очки, ваше благородие, — подобострастно залепетал Шиц. — Я помню вас. Вы служили квартирьером при штабе.
— А-а! — воскликнул сотник. — Так это ты, подлец, сбежал, ограбив полковую кассу, когда мы отступали?
Шиц испуганно попятился к двери.
— Нет, нет. Я не ограбил. Я имел тайное приказание сохранить деньги…
— Он лжет! Прикажите немедленно расстрелять. — Борилов расстегнул кобуру нагана.
— Расстрелять? — сказал есаул, пододвигая стакан с самогоном. — Нет, зачем же. Лучше, пожалуй, повесить. Из-за таких мерзавцев погибла великая Добровольческая армия. Дежурный!
— Слушаюсь, ваш бродь! — гаркнул из передней Скиба.
— Этого казнокрада без суда и следствия — повесить!
— Слушаюсь, ваш бродь.
— На груди его прикрепите доску с надписью: «Мародер и душегуб» — другим для науки.
— Слушаюсь! Где прикажете повесить?
— На базарной площади.
Шиц шагнул к столу. Лицо его стало серым, глаза безжизненными. Тихо опустился на колени.
— Ваше б-б-благородие, — еле выговорил он. — Я не грабитель, я сохранил золото, чтобы сдать его казначейству. Оно спрятано, тут, недалеко… На берегу Кубани…
— Скиба, — приказал Муштаев. — Проверьте. Если врет, немедленно повесьте негодяя. Идите, куда укажет, да возьмите человека три конвойных.
— Слушаюсь.
Утром в Баталпашинскую прибыл командующий повстанческой «армией возрождения России» генерал Хвостиков. Его штаб размещался в Войсковом лесу. Там же находились армейские тылы и многотысячные обозы, состоящие из беженцев — семей повстанцев.
Когда барон Врангель, сидя в роскошном дворце в Крыму, бросил фразу: «У меня в Войсковом лесу — двадцать тысяч сабель», он не знал, что в это число входила армада бричек, фургонов, двуколок, нагруженных скарбом и везущих совсем не воинственных людей — женщин, стариков и детей.
Перед отступлением из леса Хвостиков приказал отрубить этот «чудовищный хвост» от головы армии, а скот забрать для нужд отходящих в Грузию частей. Так в Войсковом лесу появилась целая армия нищих.
