В Баталпашинскую генерал приехал, чтобы лично отдать последние распоряжения командиру повстанческого отряда, карачаевскому князю Крым-Шамхалову, а также есаулу Муштаеву.
До слуха Хвостикова дошла молва о бесчинствах белоказаков в станицах Суворовской, Бекешевской и Баталпашинской. Генерал уже знал, что война окончательно проиграна. Врангелевские десанты разгромлены… Теперь — уйти на покой, за границу, уйти так, чтобы как можно меньше осталось в истории нечистых следов «освободительного» движения возрожденцев на Кубани.
Хвостиков сидел у карты в гостиной дома коннозаводчика Трихлебова-Черкасского. Рядом с ним за столом — полковник, князь Крым-Шамхалов, штабные офицеры и три британских военных советника. Среди них майор Билл Стрэнкл, облачившийся в военную форму.
— Как видите, господа, — сказал генерал, крутя тонкий черный ус и хмуря широкий низкий лоб, — больше недели наши арьергарды на этой линии, пожалуй, не продержатся. С часу на час я ожидаю офицера-фельдъегеря с личным поручением барона. Фельдъегерь прилетит прямо сюда на аэроплане британских воздушных сил.
— Позвольте, генерал, — сказал Стрэнкл, вынув изо рта сигару. — Когда аэроплан будет возвращаться обратно?
— Вероятно, через день.
— А нельзя ли мне вылететь в Крым или на базу военно-воздушных сил?
Хвостиков развел пухлыми холеными руками.
— Все от господа бога… Я не думаю, чтобы барон оставался так долго в своей ставке. Да там ли он? Весьма возможно, что ставка переместилась на военные корабли…
— Тем лучше! — оживился Стрэнкл. — Мы вылетим на базу воздушных сил в Иран. Именно туда я обязан вернуться после экспедиции в Россию. Я везу с собой ценнейший груз.
— Что ж, в добрый час.
— Полагаю, все устроится хорошо, — ответил генерал. — Итак, господа, теперь послушаем нашего командира «отряда возмездия». Пусть войдет.
Адъютант скрылся за дверью.
Бледный, измученный бессонными ночами есаул Муштаев, отдав честь, протянул командующему свернутый вдвое лист бумаги.
— Что такое? — холодно спросил Хвостиков.
— Мой рапорт об отставке, ваше превосходительство, — ответил есаул.
— Вы шутите. Война не кончена… — на лице командующего изобразилось крайнее удивление.
— Плохие шутки, ваше превосходительство. Или отставка или пуля в лоб, другого выхода у меня нет.
— Что это значит, есаул? Вы забываетесь!
— Не могу больше вешать и расстреливать. Дело ли русского офицера? На днях от красных перебежал к нам человек, вполне достойный выполнять такую миссию, хотя он и рядовой.
— Кто он? Кто? — раздались вопросы.
— Некий Шульц или Шпиц, черт его разберет, бывший марковский контрразведчик-вешатель.
— Перешел от красных? Лубопитно, — с сильным акцептом сказал полковник Крым-Шамхалов.
— Хотите, ваше превосходительство, вызову его? — Муштаев смотрел в лицо командующего без всякого подобострастия.
— Пожалуй. Перебежчик от красных — нечастое явление на данном этапе войны.
Шиц по всей форме доложил командующему о своем прибытии и попросил разрешения обратиться к старшему английскому офицеру.
— Как вы добрались до места, господин советник, в ту ночь, когда я вас провел через линию фронта?
Стрэнкл узнал своего ночного проводника, ординарца начштаба красной бригады Родзиевского.
— Он оказал мне неоценимую услугу, — подтвердил Билл, обращаясь к генералу. Прошу вас, ваше превосходительство, наградить этого солдата.
— А где же, господин советник, ваш сопровождающий, тот высокий осетин — Мурхан или Таркан, как его?.. — спросил осмелевший Шиц.
Мистер Стрэнкл не счел нужным отвечать перебежчику, но Хвостиков полюбопытствовал — о чем он? — и иностранец сказал:
— Был со мной некий Амурхан, проводник. Как только перешли линию фронта, сбежал куда-то…
— Да, — вздохнул генерал и тихо добавил: — Бегут, канальи, всюду бегут, как крысы с тонущего корабля…
Хвостиков задал несколько вопросов Шицу и есаулу Муштаеву. Установив бесспорную принадлежность перебежчика в прошлом к Добрармии и узнав о «сохраненных» им деньгах в золотой валюте, приказал зачислить Генриха Рихардовича Шица в карательный отряд в чине фельдфебеля при командире.
— А в вашей просьбе об отставке, — обратился генерал к Муштаеву, — я категорически отказываю. Что касается репрессий, то о них не может быть речи. Время репрессий кончилось. Итак, вы свободны, господа.
Слова относились к младшим по званию. Муштаев, еще несколько офицеров и новоявленный фельдфебель — радостный Шиц удалились.
Полковник Крым-Шамхалов вышел в соседнюю комнату позвонить по телефону. Мистер Стрэнкл извинительно кивнул двум своим соотечественникам и пригласил командующего подойти к окну. Заговорил таинственно.
— Наше командование поручило мне собрать различные материалы и составить записки о военных действиях в России. Я буду счастлив отметить в своем дневнике, что вождь кубанского казачества генерал Хвостиков обладает незаурядным полководческим талантом.
— Вы мне льстите. Я солдат и не люблю лести. Что вы, собственно, имеете сказать?
— Вы, ваше превосходительство, очень мудро изволили сказать о никчемности репрессий в столь критический час для армии возрождения России.
