«Ввиду происшедших событий в Петрограде 3–5 июля, а равно исключительно тяжелого положения нашего Западного фронта, где целые полки и дивизии под влиянием преступной агитации большевиков и немецких агентов превратились в недисциплинированную армию трусов и предателей, бежали неудержимым потоком перед значительно слабейшими силами противника, не оказывая им никакого сопротивления, Временное правительство, облеченное неограниченными полномочиями для спасения родины и революции, приняло ряд решительных мер. Со своей стороны я дал указания для искоренения предательства в действующей армии, виновные в призыве офицеров, солдат и прочих воинских чинов к неповиновению действующих при новом демократическом строе законов и согласных с ним распоряжений военной власти наказуются как за государственную измену. Вменяю в обязанность применение вооруженной силы против ослушников боевых приказов, как отдельных лиц, так и целых частей»{27}.
Французские власти были удовлетворены таким ответом. Он давал право всем, в том числе и союзным властям, действовать без колебаний против всякого революционного выступления русских солдат.
Получив приказ Керенского, Занкевич тут же отправил в Ванвез поручика Нечаева, приказав ему выявить главных виновников организации «военного бунта» и срочно представить весь «следственный материал» для принятия дальнейших мер.
Тем временем полковник Радомский снова оцепил [116] французскими войсками помещения, в которых находились русские солдаты, и приказал никого не впускать в помещения и не выпускать из них.
Радомский был готов беспрекословно выполнить волю французских властей и расправиться с солдатами французскими штыками. Но он не был уверен в французских солдатах и поэтому медлил. Опасения Радомского имели веские основания. Русские солдаты приняли со своей стороны необходимые меры. Они развернули работу по братанию с алжирскими пулеметчиками и французскими унтер-офицерами.
— Не стреляйте по нас, — говорили они, — если вам будет дан приказ, ибо мы боремся за наше общее дело.
— Нон! нон! ну коне! (нет, нет, мы знаем!), — дружески отвечали на это алжирские пулеметчики и их командиры французские унтер-офицеры.
Получив донесение о том, что полковник Радомский оказался бессилен привести солдат к повиновению и что французские солдаты братаются с «бунтовщиками», генерал Занкевич предложил Радомскому просить у местного французского командования другие, более надежные части.
Одновременно Занкевич познакомил Радомского и с последним распоряжением Керенского, требующим самых решительных мер против русских солдат, вышедших из повиновения.
Полковник Радомский обратился к французским военным властям местного гарнизона с просьбой дать ему несколько надежных подразделений, чтобы ими можно было не только окружить территорию госпиталя, но и взять под строгое наблюдение все улицы, дороги и тракты, ведущие в окрестности Ванвеза и за их пределы.
Получив достаточное пополнение и окружив плотным кольцом всю территорию госпиталя, Радомский занялся персональным допросом солдат. Всю ночь он вызывал к себе солдат и спрашивал у каждого, согласен ли он с «Декларацией 1-й бригады» лагеря ля-Куртин, кто является главным организатором беспорядка и подбивает солдат на отказ ехать в Салоники и, наконец, как реагирует на все это допрашиваемый. Все допрошенные не дали прямого ответа ни на один из поставленных вопросов. Радомский понял, что так он ничего не добьется.
После окончания допроса Радомский зачитал солдатам [117] распоряжение Керенского. Солдаты выслушали его спокойно. Они продолжали твердо стоять на своем.
На следующий день утром в госпиталь приехал генерал Занкевич.
Обойдя больных, поздравив их с выздоровлением и пожелав им счастливого пути, Занкевич вышел во двор и приказал построить солдат во дворе в каре.
Выйдя на середину плаца, Занкевич еще раз поздоровался со всеми и тут же приказал своему адъютанту зачитать приказ о наградах, затем собственноручно прикрепил нескольким солдатам георгиевские кресты и медали.
