Я вынимал из шкафа полотна – это были большие наброски без рам, эскизы, портреты, ставил их на кровать, рассматривал и снова ставил назад. Я поставил ряд этюдов, писанных маслом: это были жанровые композиции, натюрморты, пейзажи, портреты – от них дохнуло чем-то родным, непридуманной свежестью.
Я обратил внимание на этюды, которые были лишь упражнением в цветомоделировке, – Иконников, видно, был увлечён техникой писания раздельными мазками. И всё же всё это выглядело как-то свежо, ново, точно сочные вишенки на блюдечке, сквозь эту частую сетку мозаичных мазков точно просвечивало кубанское солнце!
Особенно меня поразил один этюд старухи (Марьи Феофановны). Это был великолепный портрет в стиле раннего Модильяни или Дали! Плоский, сочный и очень загадочный.
– Это совершенно испанская вещь, – сказала Марья Феофановна. – Так, кроме Сергея, не видел никто! А ведь меня писали и Лентуллов, и Бакст…
Я присмотрелся к портрету: казалось, он дохнул чем-то неуловимо родным, патриархальным – на какой-то коротенький миг мне вдруг показалось, что с такой же силой и выдумкой нам нарисовал портрет старой графини и Пушкин в своей несравненной «Пиковой даме».
Я задал провокационный вопрос моей «графине», может ли она мне уступить этот портрет?
– Ни за что! – сказала она. – Так я буду выглядеть на смертном одре.
Она замолчала, попросила её извинить и пошла прилечь в соседнюю комнату.
Я был один на один с архивом Иконникова. Скоро я понял, что в шкафу Иконникова живут не только пыль, тараканы и моль, но и ужасная мешанина: некоторые этюды я нашёл повреждёнными, некоторые слипшимися, пастели и сангины осыпались.
Общих тетрадей было три, в них я нашёл записки Иконникова, тут же были фотографии, письма, статьи, поэтические миниатюры, критическая проза и эссе. Тут была и объёмистая машинописная рукопись «Прежде и потом», на которой я заострил своё внимание, поскольку в некоторых местах её тронул карандаш рецензента.
Между тем уже заметно вечерело: в саду дохнуло свежестью и каким-то незнакомым ветерком, как будто дующим с гор.
Мы сели пить чай прямо на широкой террасе – чай с мятой, мармеладом и халвой, которые так любил Иконников.
Марья Феофановна рассказала весёлую историйку о нём, потом внезапно оборвала разговор, затихла и с какой-то особенной горечью сказала несколько слов о том, что Иконников так рано погиб.
– Это fatum, или судьба, – сказала он.
– А что, он жил и творил прямо тут, на терраске, или у него было другое помещение? – спросил я.
Марья Феофановна отхлебнула чаю и, как-то особо кивнув головой – «головой старой графини», – показала наверх.
– Весь верх дома был отдан ему, – сказала она. – Там он спал, там он ел, там он жил и там он творил: бывало, по суткам сидел один – что-то писал или рисовал.
Я поднялся наверх и обнаружил довольно просторное светлое помещение с большими окнами, глядящими в сад, и даже с балконом. Теперь, конечно, очень немногое здесь напоминало о мастерской художника: две или три засохших кисточки, длинный муштабель да репродукции великих картин Рембрандта, Боттичелли, Леонардо, Венецианова и Гогена, повешенные, видимо, ещё рукой Иконникова, – мансарда напоминала больше склад ненужных вещей.
Не найдя ничего существенного, я спустился и стал упаковывать попавший мне в руки архив.
Я отобрал для этой книги только часть того, что успел разобрать и что, на мой взгляд, ещё несколькими штрихами дорисует облик Иконникова, но уже его словами. Как я уже сказал, на моих руках имеются три общих тетради записей Иконникова, исписанных мелким, убористым, местами совершенно непонятным почерком, где Иконников излагает разные по концепции, содержанию и гамме мысли. Также мной в шкафу Иконникова были обнаружены три запечатанных, но почему-то неотправленных письма. Два из них я помещаю полностью, а третье – с большими сокращениями. Рисунки, наброски и этюды я помещаю частично. Что касается стихов, то я был вначале озадачен! Иконников, как мне известно, не писал стихов. Это для меня было новостью. Некий дух архивариуса зашевелился во мне. И вот, тщательно перелистывая потемневшие, местами слипнувшиеся листы тетрадей, я натолкнулся на «попытки анализа или сопоставления», после этого у меня отпали сомнения, что у Иконникова был ещё интерес и к поэзии. Что касается рисунков с изображением жилища Иконникова на юге и севере и др., то они в основном воспроизведены по моим словам художником, имени которого я не называю (из-за его чрезвычайной скромности), а помечаю «рисунки автора».
Я уже собирался уезжать в Москву, когда ко мне постучалась скромная девушка по имени Лия. Она сказала, что она машинистка Иконникова. В её руках имелась объёмистая папка с черновиками и двумя экземплярами машинописного текста «Уроки Учителя Цдзень»! Вот это находка! Я пробежал рукопись глазами и понял, что это юношеская работа Иконникова, его долагерного периода. У меня сразу зачесались руки – издать её отдельно, но, в конце концов, я решил её поместить в начале книги.