По словам Лии, последнее время Иконников был очень оживлён, мало разговаривал и много бегал по Москве. Его захватила идея напечатать «Уроки» и ещё какую-то вещь в «Юности» (какую, теперь приходится только гадать). Через каких-то людей он вышел на Дементьева, и тот якобы дал своё добро. Но очень скоро Иконников убедился, что это не так. Однако упорно продолжал наезжать в Москву, полагая, что, как и женщин, редакцию журнала нужно осаждать. С ним было интересно работать, но и трудно, он придирался ко всякой мелочи, неправильно поставленная запятая или точка могли его вывести из себя. Он нещадно курил и почти не переставая ходил из угла в угол. Казалось, что это беспокойство могло его свести с ума, но он был счастлив…
Остальной материал предстоит ещё разобрать и систематизировать, если удастся, в хронологическом порядке. И если этот рассказ о художнике вызовет интерес читателя, то я, возможно, со временем дополню эту часть книги «Из архива Иконникова» ещё некоторыми сведениями о нём.
Не исключено, что со временем в моих руках окажется ещё дополнительный материал о художнике, тогда это, возможно, заслужит быть изданным отдельной книгой с названием типа «Опыты С. Иконникова, или теория и практика современной иконографии» – не знаю. Трудно сказать, что из этого получится, т. к. я не знаю, какой будет реакция читателя на эту книгу, да и будет ли она вообще.
Разрешите представиться: Иконников – живописец, резчик по дереву, гравёр, немного поэт, немного мечтатель и неутомимый искатель приключений на ж…
Чёрт догадал и меня родиться в нашей стране, России, с умом, талантом и душой, хотя и крошечным.
Но родись я не на вершине Монблан, имя которой СССР, а например, у его подножия, и кто знает…
Пока же я занят выстругиванием из себя личности с большим и красивым носом Буратино.
Иными словами (это не сказка), я занят бесполезным трудом Сизифа, который, как известно, вечно вкатывал на гору камень, который нельзя вкатить и вчетвером (теперь в нашей стране этим бесполезным трудом Сизифа заняты все).
Чем я занят ещё? По ночам, когда наступает кромешная тьма, я сочиняю стихи и осанны про муравьёв, ночных бабочек, привидений и даю их красивой чёрной кошке по имени Сильва.
Нынче ночью у норы с этой чёрной кошкой долго высиживали крысу. Правда, я обедать не стал, сделав красивый реверанс в сторону Сильвы.
В эту же ночь мне пришла в голову гениальная мысль – посвятить Сильве и поэму «Офелия». Потом, немного подумав, я подарил свою мысль молодой очаровательной девушке по имени О.
Спустя день или два от моего первоначального замысла остались рожки да ножки, да и те без рифмы, очень сырые, плохие стихи:
Так, только что я попытался перевести отрывок из «Гамлета» для одной поразительной девушки по имени О. Подхваченный страстью, я одновременно ласкал и мою О., и мой призрак. Когда-нибудь Горацио и Марцелл вонзят в мою грудь клинок своей ревности.
Кстати, о наших русских переводах «Гамлета». Его переводили и М. Лозинский, и Б. Пастернак. Не знаю, что лучше – кажется, лучший классический образец перевода ещё впереди.
Таков «гениальный мужичок» Шекспир: чем глубже в него погружаешься, тем, кажется, словам становится более тесно, а мыслям просторно.
Не представляю существо человеческое без всего того сумасшедшего богатства гаммы чувств, движений души и разума, каким его наделили природа и Бог.
Это как колоссальный музыкальный инструмент со множеством регистров или отверстий на дудочке, помните, как гениально Гамлет предлагает Гилденстерну сыграть на флейте.
Вот что я говорю как раз об этом: нельзя играть на регистрах чужой души, особенно, когда она так богата, как у Гамлета.
Эти записки – это вовсе не моя, не чья-то интеллектуальная собственность. Это игра. Помнится, один современный знаменитый художник только играл и доигрался: стал гением!
Эти записки – это не келейный (и елейный) труд монаха-страстотерпца, но это и не заметки писателя, политтехнолога или знатока, который анализирует нашу действительность.
Я просто художник с моими нервами, моими глазами и моим