Состояние души Ф. Грека и А. Рублева – это что? Это молитвенный стих? Молитвенный подвиг или это поэзия? Или это краски одеваются молитвами?
Моление в красках, это уже сказано. Итак, молитвенный подвиг Рублева – это и есть молитвенный стих, но это молитвенный стих в красках.
Рублёв лишь по длинным непроницаемым одеждам чернец. По состоянию же души – это великий поэт. Златоглавые купола, соборы, церковное сладкоголосое пение, молитвенный подвиг монастырей, собственный молитвенный голос – все в Рублеве соединилось в единый источник, оно зажглось в нем небывалым огнем невиданных красок. На это способна только поэзия.
Так что же в Рублеве в начале – поэт или художник, чернец или иконник? Поэт в поэте всегда первичен, его послушание вторично. А иконное дело, как мы знаем, было для Рублева сначала послушанием.
Повторяюсь, я в сотый раз повторяюсь. Преподобный русской православной Церкви Андрее Рублеве – наш святой был по велицей милости Бога сначала поэтом. Его житие, это как клейма иного святого могли быть другими. Преподобный Андрее, моли Бога о нас грешных.
По состоянию души я не тот же поэт. Мое видение слишком маленькое, вера в Бога слишком слаба, я слаб и подобен растению, какое, приподнявшись над землею, увядает. Но моё маленькое, скромное видение там гдей-то в Вышних Бог соединяет и держит в Своих руках. Преподобный Андрее, моли Бога обо мне грешнем…
Мужъ онъ живый, преславный мудрок, зъло философ хитръ.
Ф. Грек – величайший философ-теолог. Его цвет и композиция – сильнейший аргумент. Ф. Грек – великолепный мастер незавершенных форм и упругой линии. Его линия иногда молниеносна, как меч! Он рубит ею пространство налево и направо, как сухие ветви берелеска (складывается иногда впечатление, что он своей кистью, словно мечем, прокладывает пути художника будущего).
Ф. Грек по вдохновению, восторгам и по чувствованиям – поэт (поэт-живописец). Он любит цвет и линию, как любит метр стиха и метафору поэт. Знаменитый писатель Епифаний Премудрый был в восторге от него. «Преславный мудрок», – изрек он, и эти слова попали в летопись. Странно (и жаль!) как Ф. Грек не сподобился взяться за перо.
Мы не можем требовать от поэта постоянно «священной жертвы Аполлону». В то время отцы Церкви о такой жертве не слыхивали и предъявляли жесткие требования к иконописцампоэтам, как к иконописцам вообще. Поэт-иконописец начинал хандрить и из его руки словно выпадала кисть…
Ф. Грек иногда пассивно ленив, как венецианский дож (он позволяет себе это, отдыхая от музы). Тогда его линия уже не обоюдоострый меч, а тянется лениво наподобие кнута.
Если бы он писал в это время стихи, – а он поэт по дарованию, – то его линия стиха, строфика его засыпала на полпути.
Чтобы проиллюстрировать свою мысль, мне на ум пришли мои же стихи, у которых налицо все эти дефекты «дерзкой детскости» с привкусом некой архаики стиха. Эти стихи (в смысле поэтики) – сама архаика нашей поэзии додержавинской поры.
Такое впечатление, что перед Вами мчится поезд: некоторые окончания строчек стиха – это вагоны, а некоторые – пассажиры с табличками. И вот пассажиры с табличкой «приличье» едва поспевают в вагон «двуличье», пассажиры из строки со словом «Тамбов» едва поспевают в вагон «городов» – им едва ли не отрезает ноги…
У Пушкина даже среди средних (по его мнению) стихов такого не встретишь, а у нас поэтов-живописцев – вполне.
Слова о живописи Леонардо да Винчи, ставшие классическими, – «немая поэзия», будто сказаны о живописи Ф. Грека и А. Рублева – точней об их искусстве и не скажешь. Они погружались на такие глубины человеческой психики, им ведомы были такие озарения, на какие способны только поэты.
Ф. Грек глядит на своих святых, словно снизу вверх и словно из задумчивости подрезает им ступни…[51]. Задумчивость поэта понятна, а вот укороченность фигуры и утяжеленность ее книзу не вполне (хотя что огород городить из богословских дилемм, по-моему, это происходит от того, что поэт недостаточно глубоко погружен в себя и его мозг не столь угнетен присутствием музы).