А. Рублёв и П. Гоген были поэтами и могли бы писать стихами, если бы были к этому приучены! Но они в основном писали красками, хотя П. Гоген великолепно владел и пером и написал несколько книг. Прочтите хотя бы его небольшую новеллу «Розовые креветки» о нищем и бедном художнике Ван Гоге, как о погонщике волов, и вы обнаружите ещё и писательский талант П. Гогена. Поль Гоген попал с его гениальностью чуть-чуть не в то время и немного преждевременно, поэтому он и был не полностью понят современниками. Его превосходные вещи, особенно таитянского периода, рассматривали прежде всего с точки зрения экзотики Южных морей и новизны. А вот принцип художества как такового и философия его мироощущения и сейчас для многих – это некая тайна за семью печатями!
Только мы, русские, можем достаточно пролить на это видение дополнительного света, потому что у нас были такие великие художники, как Ф. Грек и А. Рублёв: вот мы теперь в полный голос об этом и говорим, и пишем! Прочтите автобиографические записки Гогена «Прежде и потом», а затем прочтите и наше эссе «Прежде и потом», и вы увидите, какая пропасть нас разделяет – и искусствоведение того времени и этого, и какой гигантский шаг сделали мы в понимании искусства П. Гогена и древнерусской живописи, искусства Ф. Грека и А. Рублёва.
Во-первых, мы первые в мире, кто свои выводы не «высасывает из пальца», а конкретно, на наших работах, демонстрирует то, что не сказали другие!
Во-вторых, мы не доказываем, мы показываем, что мы правы на основании не наших теорий, а нашей практики в живописи!
В-третьих, мы руководствовались не мелким тщеславием и желанием прогреметь на весь мир любой ценой (даже в ущерб религиозной философии, доминирующей при изучении наших русских икон), мы руководствовались только одним: мощной русской любознательностью и вечным поиском правды и истины, что характерно было всегда для русских людей и для нашего менталитета в его основе, потому что мы, русские, всегда были сторонниками правды.
Посмотрите на всех наших и великих, и наших известных философов: и на П. Флоренского, и на И. Ильина, и на Н. Бердяева и на А. Ф. Лосева, и на М. Бахтина, разве они сделали хоть один реверанс в пользу тех или иных мечтаний или религиозных воззрений в научной среде в ущерб поиска Истины?! Разве они не страдали, не терпели наветов в поисках дороги к этой Истине? Разве они не предпочли скорее смерть, чем отказ от пути в поисках этой Истины?! Я думаю, что мы, русские, поэты, художники и философы, тем и сильны, к нам всегда шли, идут и будут идти те, кто в засушливый год находит у нас холодный ручей, где можно утолить жажду в поисках Истины.
Я даже думаю так: Россию так долго и никто не может убить, потому что в менталитете нашего народа и нашей страны лежит стремление к
Да, меня скорей побьют камнями в России, чем обратят внимание на родственность творчества А. Рублёва и П. Гогена! Пушкин бы об этом сказал:
Ну, ладно у нас в России в силу особого культа и особого высокого духовного и молитвенного статуса А. Рублёва (он у нас преподобный, святой) не видят этого. Но ведь в той же Франции или Америке могли бы это узреть? Увы, и там и тут люди, точно слепцы!
Теперь я часто думаю, что и мне бы надо молчать и не «раскрывать мои карты» т. е. не говорить о том, насколько близка природа видения этих художников и как, каким особым способом они добывали свои краски. Мне бы не надо и касаться этих вещей – какая мне в этом корысть? Один убыток: люди, даже очень умные и учёные (например искусствоведы из ГТГ), от меня бегут и не подают мне руки, как прокажённому… Я устал гоняться по Москве за интеллектуалами в области живописи, по-моему, их теперь и вовсе нет. Если то, о чём я говорю, например, в моём эссе «Прежде и потом», не вызывает интереса, а напротив – вызывает такое отвратное действо, то многого ли стоит современная художественная критика?! Люди, даже очень учёные, не упускают возможности от меня улизнуть, как будто я болен чумой… А иным меня хочется лягнуть или даже куснуть, чтобы я, не дай бог, не наговорил чего лишнего. А ведь я не стучу по столу, я не навязываю им себя и свои концепции. Я лишь приоткрываю им дверь в ту комнату, воздух которой им пока не знаком. Они привыкли пребывать в неведении и дышать совсем другим спёртым воздухом кафедр, архивов и в окружении книг – так привычней, удобней? И эта публика зовётся научной? Это интеллектуалы высшей пробы нашего времени? Увольте меня от подобных «умных» людей, которые исподлобья глядят на меня, как на власовца, которые никогда не читали моё эссе «Прежде и потом» и заявляют, что не будут читать! Вот почему в Москве я так одинок, я один в этом мире, я один на один с моим столом, моими картинами, моими книгами, которых у меня море…
П. Флоренский однажды сказал в ссылке: «Теперь для общества не нужны мои знания. Тем хуже для общества». Эти же слова повторяю и я.