Я не знаю, каким мог бы быть Рублев в жизни, но я знаю твердо только одно, что он не мог быть эдаким тихим созерцателем-монашком, этаким Беато Анжелико в русском варианте. Это был мощный человек с сильной волей и мощным темпераментом. Это был страстный человек[52], гневно бросающий в лицо миру, лежащему во зле – гармонию. Гармония и ясность – это не плод его келейных измышлений, это убеждение глубоко настрадавшегося человека, глубокой и яркой личности. Рублев – отважный воин Христов. Вся его иконопись – это протест и, если хотите, скрытый бунт против реальности, против ненавистной розни мира сего. Его монастырь был для него крепким убежищем, и то, что он сделал, делая оттуда набеги, внося в мир хаоса гармонию – это была борьба, стоившая иным его современникам жизни.
В раскрытии личности Ф. Грека и А. Рублева, без преувеличения можно сказать, принимали участие все, кому не лень: беллетристы, писатели, искусствоведы, богословы, иконописцы. Там и тут читаем похвальное слово великим иконописцам. И если о личности Ф. Грека до нас дошли свидетельства современников (Е. Премудрый), то личность А. Рублева расплывчата, точно в тумане – тут для писателя средней руки, для его фантазии есть где разгуляться, да и для кинематографистов то же. Вспомним замечательный фильм А. Тарковского «Андрей Рублёв», снимая который великий режиссёр говорил, что тут нужна историко-философская реконструкция, поскольку биографических сведений об А. Рублёве дошло до нас поразительно мало. И этот фильм, наверное, и получился таким вдохновенным, что фантазию режиссёра, артистов и операторов мало, что сдерживало… А вот писатели наши, да и художественные критики точно сговорились – об Андрее Рублеве они пишут почти одно и то же из тома в том: «тих», «созерцателен», «мягок», «умиротворен», «молитвенен», «незлобив» – вот только несколько общих мест для всех характеристик великого художника. В. Сергеев в книге «Андрей Рублев» так и пишет, как будто не видит здесь штампа: «Темперамент художника тих и созерцателен, отношение его к человеку мягко и любовно».
Позволю себе не согласиться с таким углом взгляда на художника. Тихих поэтов вообще не бывает. Без бешеного темперамента «Троицу» на иконной доске не построишь.
Рублев был мощный человек, яркая творческая личность, с ярким поэтическим воображением. Если он тих и мягок (в силу своего монашеского послушания), то эта «тихость», как воск, внутри которого обнаруживается металлический стержень. И свой темперамент иконописец скрывал – не к лицу чернецу бряцать оружием… Но мы знаем из исторических источников о монахе Пересвете, который вступил в единоборство с Челобеем. Мы знаем, что монахи на Руси того времени – это лучшие воины. Когда к Рублеву приходило вдохновение, это был человек колоссальных масштабов, – быть может, лучший воин Христов.
Состояние души – это паспорт на бессмертие. Гоген так и говорил, что всякая живопись – это и есть состояние души. Что касается живописи Гогена и его состояния души, тут, по-моему, Гоген старается изо всех сил, чтобы засекретить себя как поэта. Нигде ни словом он не говорит о самоё
Это и Гоген мог сказать о себе, но нет нигде даже намека на это.
Для меня это загадка. Я о своих состояниях, даже не таких ярких и глубоких откровениях, растрезвонил везде, как безумный сверчок. Гоген же будто набрал в рот воды… Мне грустно, но Гоген или слишком груб, горд и малочувствителен, или слишком силен, чтобы говорить о таких мелочах…
Работа со словом – тяжелая работа. Даже моя работа – это непростая работа. Гоген слишком хорошо знал цену такой работе, поэтому он сказал, что работа писателя – это подстать работе художника – каждодневная каторга. По-моему, он был только каторжником кисти, но он не стал каторжником пера.
Будь реалистом: не говори правды.
Ещё великий наш правдолюб и великолепный писатель А. П. Чехов, наверное, считал науку человековедения одной из самых важных в жизни – по сути дела, он этим занимался всю жизнь: изучал характеры, привычки, манеру говорить, смотреть не мигая вам в глаза и лгать, лгать, лгать. Его главный герой повести «Дуэль» Лаевский говорит о себе, что вся его жизнь была «ложь, ложь и ложь».