Если на минуту закрыть глаза, растворясь в виртуальной реальности, и перенестись в XIX век, золотой век нашей литературы, и вместо гусиного пера Пушкину или Лермонтову дать кисть и иконные доски и посадить подле них древнего летописца – так ли сильно его похвальное слово будет отличаться от слов Епифания?
«Упридивленный муж и пресловущий великую к моей худости любовь имеяще. А щебо кто или вмале или на мнозе сотворит с ним беседу, то не мощно еже не почудитися разуму и притчам его и хитростному строению».
Без сомнения, так подавляющим превосходством на душу талантливого писателя мог подействовать только великий поэт! Феофан Грек – великий поэт древности, который по преимуществу писал красками, но сложись его судьба иначе, он бы с таким же блеском владел и пером (а может, и владел?). И это без всякого преувеличения чувствовал Епифаний, он, иеромонах Епифаний Премудрый, будучи чистым и честным писателем, поэтому, кажется, заранее склоняет голову перед великим человеком – перед великим поэтом, потому что всякий великий поэт – это драгоценность времени, это зрелище, какому равных немного.
Не многим при жизни видение Поля Гогена представлялось таким же мощным, поэтическим, как и проявление подлинной поэзии, не многим, кроме Винсента Ван Гога – что и удивительно – личность Гогена представлялась как личность поэта. Художники Э. Дега, Сера, Сезанн, Писсаро, Бернар, очень многие большие талантливые художники трепетали, склоняли головы, уважали, ценили личность Поля Гогена, но не многие догадывались, что эта личность лежит несколько на обочине художественной культуры Франции. Эта личность уже при жизни, по-моему, более вписывалось в поэтическое поле России. Великий поэт Древней Руси Феофан Грек и великий поэт Франции Гоген кажется, объясняются уже тогда тайными знаками почтения друг другу…
Послушайте, я же не говорю о Сезанне, я не притягиваю за больные уши Ван Гога, не ставлю Тулуз Лотрека в пример. Я не ссылаюсь на Дега. Я говорю о Гогене. Я говорю о том, что только он и его личность могут нам помочь пролить свет в сумерки русского средневековья…
Наше средневековье уснуло, поэтому я говорю о сумерках, но его искусство высоко, в самом зените!
Итак, Поль Гоген из его таитянского рая подает руку древнерусским художникам?
Я спорил, спорил долгие годы до хрипоты в горле, что Феофан Грек и Поль Гоген – ягоды одного поля. Теперь я устал говорить об этом – я пишу.
По мне Ф. Грек и П. Гоген обменялись бы рукопожатием через века, знай они творчество друг друга.
Галилей перед смертью произнес: «А все же она вертится!» А я перед смертью скажу: «А все же Ф. Грек, А. Рублев, П. Гоген и я, и мы – и мы вертимся на одной оси. И эта ось – наше родственное видение».
Воистину должен был родиться я, чтобы сказать правду, похожую на ересь. Мы любим тех, кто слепы, и сами любим пребывать в слепоте.
Настанет время, я этот год вижу. Иконы Ф. Грека, А. Рублева (хоть их репродукции) и полотна П. Гогена будут экспонироваться вместе (хотя бы для сличения). Если этот мир жаждет правды, он будет их рассматривать как художников, близких друг другу.
Я никого не оспариваю, я никого не обманываю, я не грешу, я не кощунствую, я пробиваю дорогу к правде. Мне выпало знать ересь, похожую на правду, и правду, похожую на ересь? Мне выпало знать правду и говорить об этом – дело в том, что правда, о какой говорю я, в чьих-то глазах похожа на ересь, а в чьих-то – на истину.
Я раздвигаю берега бессознательного – я раздвигаю берега поэтического. Поэзия в красках – это и есть наша икона. Картины П. Гогена – это не наши иконы, но это такая же поэзия в красках. Прикажите, попросите кого создать нам родственное – не будучи, как и мы, поэтом, он этого не сделает.
Я не жажду сенсаций! Мой ум не падок до грошовых открытий, но мой ум жаждет истины! Теперь вы вправе задать мне вопрос: так что же истина?
Хочу подчеркнуть: Гоген волей неволей, а был обогащен европейской культурой рисунка. Свои полинезийские композиции он строил подсознательно, вооружаясь знанием композиции Рафаэля и Микеланджело, Рембрандта и Делакруа. Варварское искусство Гогена несет на себе отпечаток европейской культуры, а если говорить уж совсем начистоту, то часть дикарства Гогена – это больше игра в дикарство, свои связи с Европой он так и не порвал, а за несколько лет до смерти хотел возвратиться в Европу.
То-то, какой надо было иметь могучий талант, проницательный ум и поразительную интуицию, чтобы на месте Ф. Грека совершить то, что он свершил: какое доверие к своему таланту надо было иметь и сколько доверия к Богу, чтобы написать целую страницу в истории европейской живописи – практически написать с чистого листа.