Из обморока так и ушел в сон, как тогда, когда они ездили на свой первый совместный прием. Кажется таким хрупким и слабым, если не знать, сколько этот мальчик вынес. Можно было задать себе вопрос – как же он смог выжить? Но Эвер знал ответ и пояснений ему не требовалось. Когда у тебя нет времени на горе, на эмоции, когда ты работаешь только на одних инстинктах выживания и ответственности, то выживешь. Ломаться можно начать потом, как бойцы возвратившиеся из горячих точек, не поддавшиеся огню и смерти, а потом спившиеся. И Аристину стоит поблагодарить своих сестер, за то что привязали его к жизни. Вот только что будет теперь?
Эту сраную оппозицию и газеты он уничтожит, любыми средствами. Травить как крыс и давить как блох.
Аристин спал беспокойно, не просыпаясь, но вскрикивая и ворочаясь, пихал Эвера длинными ногами, локтями, но бизнесмен уже ни на что не реагировал. День и вечер вымотали его так, что он просто старался удерживать юношу руками, не просыпаясь.
Душный, липкий и жаркий сон, из которого он не может вырваться, к которому словно прилип. Память, рассеченная осколками хрусталя, смешивала прошлое в жуткий коктейль и поила его им насильно – пламя взрыва машины, на вечернем шоссе, прыжок в кювет и гонка по бездорожью, с ними, еще ничего не понявшими детьми, боль от побоев и плач Анники, лицо убитого им бродяги, смущение от собственной наготы, когда Эвер впервые увидел его, сводки цифр из опубликованных приказов отца, все это теснилось в нем, заставляя задыхаться. И из недр памяти всплыло еще одно воспоминание.
Ему двенадцать лет. И впервые он боится увидеть отца вечером. Потому что провинился. Его никогда не ругали, а тем более не били и не лишали удовольствий, но и он доселе не делал ничего серьезного, за что стоило бы так наказывать. Зачем он только согласился попробовать эти дурацкие сигареты? В их доме никто и никогда не курил, это считалось дурным тоном, и Аристин знал, что родители не будут рады, от него будет пахнуть табаком. Ладно, если бы он сознался сам, но их застала учительница, троих и еще до того, как он вернулся из школы – мама уже знала, а если знала она... Еще и запись в дневник, которую увидит отец.
Ему было муторно, неприятно и почему-то жарко эти несколько часов до прихода отца. Мама ничего не сказала, но он видел, что она огорчена и расстроена, и еще от этого было нехорошо. Конечно, она погладила его по голове, накормила обедом и ушла в детскую. А он сидел, старался делать уроки, но ничего не получалось.
- Я пока не хочу с тобой говорить, Аристин, – все, что сказал отец ему вечером. – Позже.
Только через несколько лет он понял, что на самом деле это значило, что отец ответил ему так, чтобы не сказать более резких слов и не выпустить своего гнева, но тогда он задохнулся от боли и обиды. Первый раз с ним так. Отец не хочет разговаривать с ним. Мама сочувственно на него смотрела, но тоже ничего не сказала.
Он постыдным образом разревелся у себя в комнате, на кровати. Ему было совсем душно, кололо горло, он задыхался от слез и вины: что отец разочарован и расстроена мама, что сестры смотрят на него так, словно он испачкался в чем-то нехорошем. И что скажет дедушка Ингер? Он больше никогда-никогда не станет курить, лишь бы его не бросали и не оставляли в одиночестве. И еще очень хотелось пить и голова стала тяжелой.
Потом хлопнула дверь, вошла мама, положила ему руку на лоб и что-то сказала. Он расслышал только слово «температура», а затем они куда-то поехали на машине.
Он провел в больнице почти две недели, и каждую ночь в палате с ним ночевал отец. Дитер Илиас приезжал после работы, прогонял остальных родственников, взволновавшихся из-за болезни драгоценного наследника, и оставался с ним до утра, засыпая на раскладной кровати рядом. Конечно, у Аристина была отдельная палата, со своей санитарной комнатой и телевизором. Они ничего не сказали друг другу про злосчастные сигареты, но отец читал ему книги и они разговаривали столько, сколько позволяли Аристину врачи. Еще в больницу даже приезжал дед, один или два раза, и все то время, пока дед провел с внуком – отец молчал или выходил прочь. Аристин так и не решился спросить – почему.
В офис он сегодня не поедет, пусть заместители хоть разорвутся, за такие зарплаты он их еще и кнутом имеет право подгонять. Эвер посмотрел на часы – девять. Ари спит, наконец-то более или менее спокойно. Значит можно встать и пока выпить кофе.
- Я никуда не поеду, – сообщил он Эрне, – Ари нездоровится.
Администратор вздохнула. Значит, весь день не расставаться с радиотелефоном и у шефа такое лицо, словно на нем пахали.
- Что с ним? Вызывать врачей?
- Пока нет. Пусть спит, ночью уже был врач. Небольшой приступ. И вот что, дай команду, чтобы в его комнате прибрались.
Эрна нахмурилась. Как все странно. Неужели поругались? Но поссориться с Ари? Мальчик, конечно, не от мира сего, но характер у него выдержанный, если уж он с Мартой своей справляется.
