Вечный возвращается спустя мгновенье с ворохом одежды для синеглазки, бросая его возле меня на пол.
- Разложи ее в шкафу, это приказ, - лицо золотого приобретает серебристый оттенок.
- Я дух, а не вирра, - возмущенно шипит Вайолет, брезгливо подцепляя кружевную тряпочку и забрасывая ее на полку.
Так ему и надо, будет знать в следующий раз, как со мной связываться.
- Так о чем Доммэ просила богов? – вытаскиваю из кучи полупрозрачный сартан и протягиваю его духу. – Ответишь, и я не стану говорить твоей подруге, что ты рылся в ее нижнем белье.
Вайолет изумленно замирает, потом тяжело вздыхает:
- Просила у богов защиты от вас.
- От меня? – у меня внутри все обрывается, затягиваясь узлом. – Она боится меня?
- Не вас, - отводит глаза Вайолет. – Себя рядом с вами.
- Ступай, - потеряно шепчу вечному. – Нет, подожди, - сартан все еще зажат в моей руке, и я отбрасываю его в сторону. – Найди для нее пару брюк и рубашек. Эта одежда совершенно не подходит для путешествий между мирами.
Вайолет кивает, растворяясь в сумраке, а я возвращаюсь в постель к моей златокудрой тэйре, напряженно всматриваясь в ее такое спокойное во сне лицо. Слова Вайолета поселяют в моей душе тревогу. Просила защитить от меня? Зачем? Разве могу я причинить ей боль? Или могу?
В голове всплывают события, предшествующие ночи, и я начинаю ненавидеть себя за свою несдержанность. Проклятая ревность довела меня до крайности. И если бы не синеглазка, черная бездна, пожиравшая мою душу, поглотила бы нас обоих. Я болван. Я чуть было все не испортил. А хуже всего, что я ни о чем не жалею. Может ли внезапно прозревший слепец жалеть, что увидел свет? Она - мой свет, путеводная нить во мраке. Я не жалею, что целовал ее нежное тело, оставляя на нем следы своего безумства, не жалею, что едва не сошел с ума, когда она отвечала на мои поцелуи, не жалею, что сделал своей. Жалею, что не могу повторить это снова. Нет, не так. Могу. Хочу. И сделаю это, только не сейчас. Раз ты так не любишь, когда тебя хватают без спроса, я попрошу. Попрошу так, что ты не сможешь мне отказать, ма Доммэ.
****
Солнечный луч скользит по моим еще закрытым и неподъемным векам, мешая досмотреть остатки сна, провалившись в утреннюю полудрему. Тело тяжелое, непослушное, все мышцы гудят, будто я вчера весь день носилась с сарнами по лесу. Противный луч упрямо лезет в глаза, пытаясь разбудить, и я недовольно морщусь, желая избавиться от настойчивого зануды. Внезапно набегает тень, она прогоняет досаждающего мне озорника, укутывая в спасительный туман полумрака. Нежный ветер осторожно перебирает пряди моих волос, баюкая и лаская. Блаженная улыбка ползет по моему лицу - так хорошо, уютно, тепло. Я копошусь в кровати, как воробей в пыли, желая зарыться поглубже в мягкость постели, и натыкаюсь спиной на горячую, твердую стену. Приоткрыв глаза, спросонья не сразу понимаю, что свет закрывает огромная ладонь Эйриса, повисшая, словно лист эграпа, перед моими глазами, а стена позади и есть он сам, собственной персоной. Первый раз в жизни я просыпаюсь в постели не одна. С мужчиной. Эгла, хочется провалиться сквозь кровать, вспоминая, что я делала с этим мужчиной вчера. Что-то теплое и мягкое касается моего затылка, я резко разворачиваюсь, сталкиваясь нос к носу с внимательно разглядывающим меня Эйрисом.
- Ты так сладко спишь, синеглазка, - уголки его губ приподнимаются в ленивой усмешке, и в серебряных глазах вдруг вспыхивают яркие искры. – Не хотел тебя будить.
- Вот и не будил бы, - огрызаюсь я, собираясь отвернуться от него и быстро вылезти из кровати.
Рука Эйриса быстро перехватывает меня поперек талии, осторожно и настойчиво притягивая к нему так близко, что мне приходится выставить вперед ладони, чтобы не коснуться грудью его обнаженного тела.
- Разве тебя разбудил я? – жаркий шепот Эйриса проходит теплой волной у моего виска, и у меня начинает кружиться голова от бархатных, топких ноток, скользящих в его голосе. – Разве так должен будить муж свою жену? – я вспоминаю почти такие же свои слова, сказанные ему вчера, и меня начинает заливать краска стыда.
- Вот так, - пальцы Эйриса нежным ветром пробегают по моей щеке, обводят контур моих губ, зарываются в волосы на затылке, а затем его губы начинают неспешное путешествие по моему лицу. – Вот так, - хрипло приговаривает он, воздушно и невесомо целуя мои глаза, лоб, брови, нос, губы. Мотыльки в моем животе взмывают вверх потревоженным одуванчиком, разлетаясь по ставшему вязким, словно воск, телу алыми искрами света.
Ничего не могу с собой поделать, но когда этот мужчина начинает меня целовать, меня предает и мое тело, и мой разум. Отключаются все мысли и чувства, кроме безотчетного животного желания, чтобы он не останавливался. Потому что в его поцелуях и объятиях я проживаю другую жизнь: яркую, завораживающую, лишенную стыда и сожалений, наполненную воздухом и огнем. Там нет горя и боли, нет сомнений и страха, нет лжи и раскаяния. Есть только я, Доммэ – свободная, как ветер, парящая в облаках дикой птицей.
