— Закончили? — устало спрашивает она.
Киваю. За минувший вечер не удалось перекинуться даже словом, и теперь она без лишних церемоний цепляет меня за рукав и тащит по коридорам. Уже знаю, куда.
Задний двор больницы тих и безлюден, да и каким еще ему быть посреди ночи, даже такой, как эта.
— Опять куришь?
— В такие моменты — хочется.
— Вам бы с Кэт лишь бы подымить.
— У неё пробито лёгкое и диагностирован пневмоторакс.
— Скоро бросит, — пожимаю плечами.
— С чего такая уверенность?
— Делаю вид, что не замечаю, что пачка, которую ты оставила у меня, пустеет. Она всё реже и реже тянет эту дрянь в рот.
Делаж затягивается и выпускает вверх струйку дыма.
— Будто вернулись на войну, да?
— Не сравнивай. И давай быстрее, не лето.
— Помнишь, как от атаки с воздуха разметало целый взвод? — она словно не слышит. — Мы их тогда по кусочкам собирали.
— Но ведь собрали же, — криво усмехаюсь.
— Ты тогда три ночи не спал.
— Ты тоже.
— Да, — она снова затягивается. — Крови перелила — литров двадцать. И все равно не хватило.
— Тебе сегодня Патрик звони, — перевожу я тему. — Тебе не нужно было наше присутствие, просто перевела тему. Почему?
— Потому что я дура, Деймон, — зло отвечает Ив.
— Скажи это не мне.
— Может быть, — туманно отвечает она. — Кэтрин сейчас с ним?
— Да.
— Хочешь дам совет?
— Нет.
Ветта невесело смеется, и, разумеется, не слушает.
— Не просри с ней все также, как мы с Патриком.
— Иди к черту, рыжая.
Бессмысленно спрашивать, как она догадалась. Тут и дураку понятно.
— Я серьезно, Ар, — она метким щелчком отправляет окурок в мусорное ведро. — Ты любитель загоняться всякой фигней не почище Монтгомери.
Молчу, потому что обсуждать с ней девушку совершенно точно не собираюсь. И то, что между нами сейчас — тоже.
— Как хочешь, — она вздыхает. — Идем?
Стоять и впрямь становится все холоднее, но стылый воздух проясняет гудящую голову. Однако в ней сейчас ни одной дельной мысли.
Кроме той, что вещи Фостер с утра были раскиданы по всей квартире, а меня это нисколько не напрягло.
Кэтрин Фостер.
— Откуда это? — спрашиваю я, поворачивая к Монтгомери фотографию. Он в ответ тихо ругается, а я листаю папку. Досье, подробнейшее. На меня, на мою работу, маму, ублюдка-отца…
— Зачем оно тебе? — руки дрожат, и справиться с ними никак не удается.
— Когда ты после своих друзей оказалась в больнице с серьёзными ранениями, — Патрик присаживается рядом и вынимает папку у меня из рук, — А Деймон— тот еще параноик.
Выдохнул он, будто это что-то объясеяет.
— Так это, — внутри все холодеет и куда-то обрывается. — Это… он попросил?
Если этот придурок скажет: «Да», я, наверное, лягу прямо здесь и просто сдохну.
—Нет. Ар хотел понять, чего копы не хотят вычислять стрелка, который тебя ранил. Но история оказалась уж слишком непростой, поэтому — вылезло это.
По крайней мере, он мне не врал. Скрывал — да. Но это другое. Холод почти отпускает. Почти. Потому что я отчетливо понимаю еще одно — Так значит, он… Знает.
— Что знает? — поднимает бровь Патрик.
— То что я из Федерального бюро и…моё детство…
— Да.
Непослушными пальцами я тянусь до выпавшей фотографии и возвращаюсь к чайнику, который я пытаюсь починить уже полчаса точно. Мне необходимо чем-то занять руки. Необходимо. Он знает. Знает, что я — убийца. Агент. Почему он… вообще подпустил меня к себе?
— Потому что он взрослый и умный мужчина, — отвечает Монтгомери, и я понимаю, что последний вопрос задала вслух. — А не экспрессивный подросток в теле зрелого человека, сразу навоображавший себе невесть чего.
И хоть оценка для меня явно нелестная, становится чуточку легче. Но, он явно не досказал и половины причины появления нарытой информации, но это наши с Деймоном проблемы.
— Спасибо, — выдавливаю из себя. Ответа не получаю, но внезапно понимаю, что он, в принципе, не такой уж и противный мужчина. А еще, что, наверное, нам все-таки удастся поладить.
— Зачем тебе этот чайник? Можно кофе в машинке сделать, — информирует меня Патрик.
— Я. Хочу. Чай, — бурчу я, начиная собирать электронный чайник в исходное состояние.
— Чай? Ар тебя ещё от него не отучил?
— А должен? — огрызаюсь я.
— Он его терпеть не может, — также неласково поясняет Монтгомери, проходит в гостиную и щелкает кнопкой пульта. «Терпеть не может», — мысленно повторяю я. Но принес целую коробку. И утром горячая чашка уже дожидалась на столе.
Рони…
Глаза начинает жечь, я поспешно перевожу их на экран телевизора и внутренне содрогаюсь от увиденного. Пожар. Дым. Человеческие тела. Спасатели. Крики и плач.
— Такое сейчас по всем каналам, — поясняет друг Аарона, но мне понятно и так. — Кем нужно быть, чтобы сделать такое?
Я пожимаю плечами.
— Людьми? — Забираюсь на кухонную тумбочку с ногами и стискивая зубы, подключаю эту хрень.
— Это жестоко. И несправедливо.
— Жизнь вообще несправедлива. Работает!
— И ты так спокойно об этом говоришь?! Там же люди погибли!
— Они гибнут каждый день. Тебе своих проблем не хватает? Там нет моих родных, значит убиваться смысла нет.
