Она говорит что-то еще, но я уже не слышу. А потом и вовсе нажимаю отбой. Потому что теперь — все это уже неважно. Утром, смотря на спящую девушку, я почти смирился с мыслью, что нам придется уехать. И главным желанием на тот момент было сделать её жизнь в бегах как можно менее невыносимой.
Я не смогу. Прости.
Как добираюсь до «Золотой фишки», не помню. Максвелл не смеется и набившего оскомину «что я говорил» — тоже не произносит. Он просто смотрит. Очень долго и очень внимательно.
— Здравствуй, Рон.
— У меня встречное условие.
— Говори.
— Ты не вырежешь «Чёрный Лотос» сразу. Все, кто любым образом замешан в восстании, должны остаться в живых. И быть очень, очень разговорчивыми.
Бекер поднимается, достает из сейфа ту самую папку, раскрывает на столе и выкладывает передо мной несколько листков.
— Марк Хейли, Томас Миллер — хирурги. Лиа Сандерс — бактериолог и вирусолог. Мия и Заклай Милпорт — генетики. Марсель Пенбрук и все его ребята — обычные бандиты, но хорошо владеют оружием…
Он называет еще с десяток имен, но их я не запоминаю. Половина из них учёные и врачи, та дрянь, скорее всего, их изобретение.
— Кто стоит во главе?
— Кевин Марли.
Смотрю на фотографию и пытаюсь понять, кого же ненавижу больше — его или все-таки дядюшку.
— Сколько времени тебе нужно?
— Сутки. Может, чуть больше, — на скептический взгляд дядя пожимает плечами: —Ты многое забыл, малец. Мои люди вылетают сегодня. Я вместе с ними. Послезавтра можешь отправлять девушку в Канаду.
Чувствуя, как внутри все сжимается, произношу:
— Я могу вернуться с ней и закончить дела?
— У тебя неделя, — отвечает Максвелл, а потом ставит передо мной исходящую паром чашку. Машинально делаю глоток, и с трудом удерживаюсь, чтоб не зайтись кашлем. — Привыкай, Рон.
Ничего не говорю и просто глотаю горький черный чай.
— Патрик Монтгомери, — меж тем произносит дядя. — Он не будет мешать?
— Я с ним говорил. Нет.
Бекер снова смотрит долгим пристальным взглядом.
— Мне жаль, что все так складывается, Рон.
— Не ври, — выплевываю я. — Ты сейчас просто счастлив.
Отставляю недопитую чашку с чаем, разворачиваюсь и ухожу. Знаете, я почти начал думать, что у меня появился шанс оставить позади все, что складывало жизнь в слово «дерьмо». Но, видимо, убийце и сыну шлюхи нечего и надеяться на милости. Но рядом с ней — так хотелось.
Когда возвращаюсь в номер, обнаруживаю девушку свернувшийся на кровати поверх покрывала и крепко обнявшим мою подушку. Присаживаюсь рядом и замечаю, что она нацепила мою футболку.
Хмуриться во сне, а между бровями залегла скорбная складка. Хочу разгладить ее поцелуем. Мне этого делать уже нельзя, но чего не позволено еще больше — за те несколько дней, что нам осталось вдвоем, хоть как-то себя выдать. Поэтому наклоняюсь и осторожно касаюсь ее губами.
Ты будешь злиться. Ведь это же ты. Может, даже возненавидишь. И так будет лучше всего.
Вспоминаю её признание, и, чувствуя, как умирает что-то внутри, прохожу поцелуями от носа к виску.
Прости за всю боль, что скоро причиню.
Она сильная, а значит — справиться. Друзья будут рядом, на то они и друзья, а её просто замечательные. А я — как когда-то и Максвелл — буду наблюдать издалека. Помогать и направлять. Решать проблемы и разделять радости. Вот только она об этом не узнает. Скольжу по щеке и прижимаюсь к губам.
Я люблю тебя, Кэтрин Натали Фостер.
Кэтрин Фостер.
Сквозь полудрему чувствую горячие губы. Толком не проснувшись, отвечаю на поцелуй, закидываю руки на шею, притягиваю к себе.
— Ты вернулся…
И пусть в груди все еще больно, когда Рони рядом — мне так спокойно… Отрываемся друг от друга, когда воздуха не остается совсем. Сажусь на кровати и только теперь открываю глаза.
Ох, черт. Я думала, что лучшее, что видела на нем — это зеленая форма хирурга. Однако теперь смотрю на него, одетого в черный строгий костюм и понимаю, что та безнадежно проигрывает.
— Привет.
— Задремала? — привлекает меня в объятия.
— Ждала тебя и заснула, — трусь носом о ткань пиджака и замираю от следующих слов:
— Снова говорил с Патриком.
— И?
Мне так непривычно страшно, что боюсь поднять взгляд, поэтому просто вжимаюсь сильнее, и, кажется, начинаю дрожать.
— У него все получится.
А вот теперь я вскидываю голову, ошарашенно смотрю на Аарона, словно не веря, и вдруг совершенно по-детски переспрашиваю:
— Правда?
Кивает, почему-то смотря в сторону, а не в глаза, но эйфория накатывает с головой, а давящий на плечи со вчера груз уходит без остатка, и я не сразу осознаю, что эта самая эйфория сводит с ума, заставляет торопливо стаскивать с его плеч пиджак, путаясь в узле, стягивать через голову галстук, и, то и дело сбиваясь — расстегивать крошечные пуговицы на чёрной рубашке.
И Аарон отвечает не менее жадно. Отстраниться он пытается только тогда, когда одежды на нас не остается совсем. Торопливо обхватываю руками и ногами, мотаю головой.
— Нет. Сегодня замечательный день, — он устало улыбается и ничего не отвечает.
***
— Прости, — хрипло говорит Аарон, когда все заканчивается, и он — вечность спустя — поднимает голову, большим пальцем стирая с щеки влажную дорожку.
