– Нет, дети, – едва справился он с голосом, – рано мне еще на отдых. Тут вот я сижу и сидеть буду, пока сил не станет, тут и лягу рядом с нею. – Яков замолчал, смахивая скопившуюся в слезнице влагу.
– Инсульт и сердечные сбои – не шутка, папа, – одолела слабость и дочь, – как после всего будешь работать? По хозяйству управляться? Да и что за жизнь в одиночестве?
Оградка еще пахла свежей краской, но запах увядающих трав и листвы был сильнее, и Яков ловил его, раздувая ноздри.
– Хозяйство сбудем – оно мне ни к чему. В работу – втянусь, не впервые, а люди вон кругом.
– Как без хозяйства жить в деревне? – клонил к своему и сын. – Да и рука, говоришь, левая немеет.
– Одному мне много не надо. На мясо – дичи какой добуду, что другое – куплю.
– От перенапряжения может инсульт повториться, сердце сдать, – решила припугнуть его дочь.
Яков пропустил угрозу мимо сознания.
– Все, дети, разговор на эту тему окончен. Вы меня знаете. Прикипел я здесь душой, прирос телом и не оторвусь, не смогу…
Нежно голубело небо над степью, четко светились дали.
Якову как-то легче стало оттого, что он вдруг сразу и определился в сложном хаосе чувств и мыслей, увидел путь в жизни, пусть еще не совсем ясный, едва обрисовавшийся, но обнадеживающий, дающий силу и прицел на будущее.
Он поднялся, прошел в оградку и присел на корточки подле могилы. Глиной и сыростью пахнуло на него, травяным тленом и свежим деревом от креста. Яков сглотнул комок горечи, дрожащей рукой поправил увядшие венки и встал.
Проводив дочь и сына, Яков дня три лежал на кровати, подняв глаза к потолку. Марья, добровольно взвалившая на себя все хлопоты по дому и хозяйству, так и сяк к нему подступалась – с добром и руганью, но все напрасно. Яков отмалчивался, прятал глаза и продолжал хандрить. Когда он выходил на улицу и вглядывался в желто-голубое пятно озера, в дымчато-сизый лес, пронзительные дали, в груди что-то поднималось теплое и тревожное, облегчало и осветляло душу, тянуло в угодья. Но мысли высверкивали тот страшный день, связывая егерскую работу со смертью Таисьи, и вновь начинало давить и обволакивать тоской сердце. Яков возвращался в избу и падал на кровать.
На четвертый день приехал Гамаш. Он вошел в избу без шума, вкрадчиво, будто перекатываясь с ноги на ногу, и увидел Якова в постели, всклокоченного, полусонного.
– Все лежишь, Яков Петрович. – Гамаш протянул руку. – Я в больницу специально к тебе не ездил – лишняя болячка, и не до меня, думаю, там было.
Яков, привстав, пожал руку.
– Садись, вон табуретка.
– На суде я был. – Гамаш снял кепку, сел. – Сказал, что надо. Потом с прокурором разговаривал, интересовался, можно ли на пересуд подать, чтобы под «вышку» того гада подвести…
Яков молчал. Ни радости, ни огорчения в его душе приход Гамаша не вызвал. Он даже не пытался, по старой привычке, следить за интонацией голоса говорившего.
– Горю твоему мне не помочь, но хочу знать – будешь работать егерем или нет? Время сейчас горячее – осенний сезон на исходе, наглеют люди, лезут в заказник, постреливают…
Слова Гамаша все же задели Якова, повели мысли к озеру, к светлым плесам, таким близким и знакомым, к Долгому лесу – чуду в степи, и вновь защемила ему душу непонятная тревожность.
– Тут уже некоторые надоели, – ровно говорил Гамаш, – на твое место просятся…
«Шелести, шелести, – пытался задержать внезапный трепет души Яков, – спишь и во сне видишь, что на мое место подручный тебе человек влезет. Но нет, заказник – у меня последняя радость, ее вы у меня не отберете…»
– О чем говоришь, Серега? – Яков отбросил одеяло и сел, поставив худые ноги на половик. – Не для того я жизнь себе исковеркал, чтобы отступиться. Кое-кто думает, что Земляков испугался, струсил и отвалит в сторону, а они будут добивать то, что еще не добито. – Он потянулся за трико, стал одеваться. – С завтрашнего дня буду объезжать свой участок. Бюллетени мои сын в управление повез, выписан я вчистую.
Гамаш сидел спиной к окошку, тень закрывала его лицо, и глаз не было видно.
– Ну, давай, наводи порядок. То, что у нас с тобой были неувязки, ерунда, работа есть работа, все бывает. Зла на тебя я не держу.
– Дело хозяйское. – Яков остановился перед Гамашом. – Только я начну шерстить без оглядки.
– Ты и раньше нешибко глядел. – Гамаш усмехнулся, поднимаясь.
– Не глядел, – согласился Яков, закидывая кровать одеялом, – но и слабину в штрафах давал.
– Осторожность в нашем деле не помешает. – Гамаш собрался уходить. – Мало ли что.
– Наосторожничал. – Голос у Якова дрогнул. – По всем меркам, мне бы лежать там. – Он кивнул на окно в сторону кладбища. – Да она под нож кинулась, меня ограждая. А если бы я еще тогда, по весне, раскрутил бы дело на уголовщину, беды бы такой не произошло.
– Как знать, как знать, что нас ждет впереди… – Гамаш натянул кепку на круглую голову. – Этот Комов говорил на суде, что хотел тебя лишь пырнуть в руку, для острастки.
– Ладно, Серега, – отмахнулся Яков, – что теперь воду в ступе толочь, – буду работать, пока не упаду.
– Давай, давай, – вроде бы подбодрил его Гамаш и толкнул от себя входную дверь.
