Они едва собрались, как у ограды остановилась легковая машина. Из опущенного окна высунулся Пискунов.
– Как здоровье, Яков Петрович? – крикнул он издали.
Яков уже двинулся через заднюю калитку на зады, но остановился.
– Отлежался малость. – Нового Пискунов вряд ли что мог сказать, и возвращаться Якову не хотелось.
– Зайди поговорить, может, помощь какая требуется, не стесняйся, чем могу – помогу. – Пискунов помедлил, видимо, ожидая ответа, но Яков промолчал, и он газанул, резко разгоняя машину с места.
– Смотри, какая красота! – Дедов ехал впереди и придержал свою лошадь.
Остановился и Яков.
Ярко-зеленое поле озими тянулось узкой полосой между лесами, и на самом его краю сидели большие матово-белые птицы. На фоне сочной зелени и полыхающих от взошедшего солнца колков, они до того белели, что глазам было больно.
– С северов подвалили. – Яков щурился от скользящих лучей низкого солнца, теплея и светлея душой. – Значит, вот-вот мороз ударит – лебеди его на хвосте несут.
– А на озере, сказывали, еще три хлопунца плавают! – трогая вожжи, выкрикнул Дедов. – Поди, от тех – разоренных.
Высветленные солнцем лебеди, чистые леса, ясная и глубокая степь обрадовали и взбодрили Якова.
– Скорее всего, – согласился он. – Я им не дам пропасть, отловлю, пусть у меня живут зиму. Завтра же сплаваю в озеро, а то схватит закрайки морозцем, тогда не пробиться. А если потом станет все озеро, лисы их в одну ночь кончат.
Лошадей они привязали на задворках у Дедова и пешком двинулись к дому Рогачева.
В теневых местах уже белел тонкий налет инея, оттуда тянуло холодком, а посохшие бурьяны искрились капельками влаги. Гудели где-то трактора и машины, пахло дымом и соляркой.
– Ты иди в дом, – распорядился Дедов, – поговори, придержи его, а я по закуткам пошарюсь.
– Неположено без спроса. – Яков шел степенно, тяжело шаркая сапогами о землю.
– Нашел с кем законы блюсти, – как всегда, горячился лесник. – По нему уже давно тюрьма плачет.
– Если в самом деле он застрелил косулю, – старался быть спокойным Яков, – то и в суд можно бумаги выправить – третий раз на браконьерстве словится…
Рогачев даже побледнел, когда увидел в дверях Якова в егерской форме, с нагрудным знаком и пистолетной кобурой, залихватские усы его как бы обвисли.
– Не ждал? – старался удержать твердость в голосе Яков. – Думал, уложили Землякова в постель по конец жизни?
Рогачев молчал. Он сидел за столом с женой и завтракал. В доме пахло свежевареным мясом, солеными огурцами, укропом.
– Садитесь, Яков Петрович, – пригласила жена Рогачева, вскочившая со стула, – чего вы так сразу?
Он присел на предложенный стул.
– Претензии не к тебе, по его душу. Косуля тут ему помешала.
– Я говорила, говорила! – зашумела хозяйка. – Теперь расхлебывайся! Плати!
Вошел Дедов, поздоровался, кивнул Якову, давая понять, что задержался на дворе не зря.
– Угостили бы хоть козлятной, – начал он в лоб.
– Что теперь будет, Яков Петрович? – Женщина схватилась за виски.
– Разберутся, – уклонился Яков от прямого ответа и расстегнул свою заветную сумку с документами.
Марья пришла рано. Яков слышал ее шаги в кухне, но проснуться не мог. В полусне громоздились у него несуразные мысли, теплилась в сердце тихая радость: в доме был человек, который заботился о нем, думал. Потянулся в полусне и недавний разговор, в котором Якову показалось, что Марья вновь намекает на совместную с ним жизнь.
– За то, что хозяйство сохранила, – сказал он ей тогда, – низкий поклон и душевное спасибо. Как расчитываться с тобой, не знаю. Бери из моего двора, что пожелаешь, вплоть до коровы. Лошадь только мне нужна да мотоцикл.
Марья покачала головой.
– Ничего мне твоего не надо. Я помогала по-родственному, по-человечески, из сочувствия.
– Ну а в один колхоз пока собираться не будем, – пошел напрямую Яков, – не могу я…
Он еще долго думал о себе, о Марье, детях и, конечно же, о покойной Таисье, пока собирался в угодья, запрягал мерина, и мысли рвали его душу своим противоречием, и конца им не было, и края.
Обогнув светлый колок, Яков услышал далекие выстрелы: один, второй – и очнулся, остановил коня. Стреляли за увалом, на дальнем поле. И пока он прикидывал: кто да что – прозвучал еще дублет. «Это уже не с подбега лупят, – решил егерь, заходясь в нервной дрожи, – нагло и обстоятельно. – Он погнал мерина как мог быстрее, подпрыгивая в телеге на кочках. – Не дают спокойно работать, мать бы их не рожала…»
На бугре Яков придержал распаленного бегом мерина и вскинул к глазам бинокль. Он сразу увидел желтую полосу стерни в рамках худосочной, выполосканной дождями зелени – отавы, а на ней две засидки в разных концах, обметанные гусиными профелями.
Низкая стайка гусей, летящая с озера на кормежку, шарахнулась в сторону от засидок, слабый огонек метнулся в воздух и растаял. Один из гусей стал падать, и только после этого Яков услышал выстрел.
Поле было на участке Гамаша, и егерю стало ясно – так смело и открыто могли стрелять только с разрешения охотоведа.
