– А что у нас? Нормально. С Аркадием в одной больнице работаем. Дети учатся. Славик в третий пошел, а Ромка – в первый.
– Когда домой думаешь?
Дочь улыбнулась знакомой улыбкой Таисьи.
– Дождусь, как тебя выпишут.
В затылке опять погорячело, но сознание от Якова не ушло.
Следователь пришел на третий день, крупный, широкоплечий, с усталым, спокойным взглядом.
– Хотя все уже ясно, свидетелей больше чем достаточно, – неторопливо говорил он, – а я все же должен кое-что у вас уточнить…
Яков с передыхом, со срывом в голосе, рассказал ему о том, что произошло весной у озера и у магазина.
– Тянуть нам с этим делом нет смысла, – ничуть не взволновался следователь, – но, если вы хотите принять участие в судебном процессе, мы подождем вашего выздоровления.
У Якова сердце сжалось. Он только на миг представил, что придется пережить, пронести через душу, ворохнув заново память, и едва шевельнул тяжелым языком, справляясь с удушием:
– Обязательно надо?
– Да нет. – Следователь что-то писал. – Учитывая вашу болезнь, мы решили провести вас свидетелем, вам и решать.
– Что-нибудь от этого изменится? – пытался напрячь голос Яков.
Следователь передернул плечами.
– Вряд ли. Все яснее ясного, ни добавить, ни убавить. Свидетелей придостаточно.
– Тогда я обойдусь без судебной нервотрепки…
– Ну ты даешь! – начал от дверей Дедов. – Сезон на носу, а ты валяешься. Ловкачи уже пользуются моментом – не ждут осеннего открытия, стреляют. – Он поставил на тумбочку кулек с гостинцами. – Когда домой намерен?
Слова: заказник, стрельба, охота, егерьство – прозвучали для Якова чуждо, эхом чего-то далекого и забытого.
– Не надо, Михаил, – попросил он тихо, – посиди, отдышись, глянь, каков я.
Дедов притих, с какой-то опаской опустился на табуретку подле кровати. Вид у Якова был непривычно жалким.
– Позавчера суд был, – начал он робко, – десять лет строгоча влепили Комову.
– Я уже знаю. – Пусто и черно было на душе у Якова. «За такого человека, как Тася, его расстрелять мало…»
– Ну, так нельзя, Яш. – Дедов будто угадал его мысли, но сказал совсем другое: – Выдюжил – живи, интерес имей. Как иначе?
– А мне, Михаил, честно говоря, жить неохота. Потерял я его, интерес-то.
– Ты же говорил, что заказник для тебя – свет в окне, самая близкая забота?
Лесника остановить было трудно. Яков помнил это, но, как ни странно, навязчивая боль, нет-нет да и наплывающая на сердце, при речи Дедова не жгла и не коробила душу, как ни пытался он уловить ее отзвуки.
– Вытащу я тебя в лес, как совсем одыбаешься, там посмотрим! – Дедов не мог сидеть на месте. То вставал, то снова садился. – Лучшего лекарства и быть не может. Воздух, солнце, звуки и запахи! А вспомни, как сейчас с берез лист падает!..
Но пролежал Яков в больнице еще немало.
Отошли затяжные дожди, и на время вернулась ясная погода. Выстуженный ночами воздух весь день стоял свежим. Дали четко и прозрачно светились. Небо пугало глубиной и необъятностью. Мелким бисером протечет по нему отлетная стая птиц, и все – ни тучки, ни облачка. Степь утихла и посветлела, трогательно в ней стало и тревожно.
Худой, с почерневшим лицом, с черной болью в душе и пронзительной тоской в глазах вернулся Яков из больницы. Прямо от автобуса, с сыном и дочерью, пошел он на кладбище.
Мягко светился теплый для поздней осени день. Деревенские дворы, с опустевшими огородами, обнаженными палисадниками, были насквозь пронизаны солнцем. Гомонили на коноплях сытые воробьи, весело перекликались синицы.
Высокую ограду с увядшими венками Яков увидел издали и ослаб, с трудом доковылял до новой скамейки подле нее. Вновь и вновь ему представлялось лицо Таисьи: молодое и задорное, тихое и спокойное, грустное и скорбное… Сколько было прожито и пережито вместе – не счесть: и немалые радости, и еще большие беды прошли через их души, но Якова одолевали мысли о тех незаслуженных обидах, которые снесла от него Таисья. Было и такое, хотя редко, но было, и к постоянному мучительному чувству вины в ее смерти сердце Якова тискали и эти постыдные воспоминания.
– Вот что, папка, – нарушила молчание дочь, видя, как меняется его лицо, – бросай свою работу и перебирайся к кому-нибудь из нас. – Голос ее дрожал. – Хоть ко мне, хоть к Ивану, хоть к Петру. Хватит нам того, что случилось. – Голос дочери осекся, и Яков понял, что она заплакала. Его и самого стали давить слезы. За последнее время – от рокового дня, до возвращения – радость ни разу, даже мимолетно, не осветила душу Якова, но и слез не было, а здесь сил не стало их сдерживать, и он размазал мокроту по лицу.
– Зачем далеко забираться? – глухо вымолвил сын. – У меня – рядом.
И тут впервые после болезни Яков понял всем своим измученным существом, что окончательно выкарабкался из безнадежного состояния, что, крути, не крути душу, а жить надо, что она – эта жизнь – вновь встала перед ним со своими тревогами и заботами, радостями и бедами…
