– Пора уже и капусту рубить, – завела разговор Марья, высокая, ширококостная, с длинным узким лицом. Она только что подоила корову и цедила молоко на столике под навесом.
Яков копался с мотоциклом. Работа отвлекала от мрачных мыслей, убыстряла время. Прошлым днем он все же собрался с духом и сходил к озеру. Лодка подрассохлась. Заходные мостки кое-где подгнили. Обычно Яков следил за ними, вовремя заменял доски и поручни, а тут почти три месяца никто к ним и не прикасался. Яков спустил на воду лодку, чтобы забухла, и долго вглядывался в основной озерный плес, искрящийся на солнце почти до горизонта. Та боль за угодья, те заботы, оттесненные горем, проявились в нем почти с прежней силой, и Яков теперь уже без малейших колебаний понял, что и радость его, и исцеление в работе.
– Зачем она мне, эта капуста? – отозвался он на Марьино предложение. – Себе возьми или по родне раздай.
Та обернулась через плечо, хмуря белесые брови.
– Ишь, широкий какой. – Марья глядела на Якова с напускным неудовольствием. Уж кто-кто, а Яков хорошо знал, что, несмотря на внешнюю суровость, душа у нее – троюродной сестры Таисьи – мягкая и добрая. Кому только она ни помогала в деревне, скрашивая свою стародевичью жизнь, проведя лучшие свои годы с родителями-стариками, вламывая дояркой. Женихи ее разъехались по городам и ударным стройкам, а у тех, которые остались, был выбор, и непривлекательная на лицо Марья так и осталась вековухой.
– Все бы и раздал, будто жить не собираешься. А щи зимой из чего варить?
Якову показалась мелочной и смешной эта ее забота, но обижать Марью не хотелось. Он и раньше ее уважал за доброту, спокойный характер, трудолюбие, а тут, когда она в горячее время пласталась почти одна на его подворье и все сохранила, сделала лучшим образом, вовсе зазорными были бы любые упреки.
– Обойдусь без щей или к тебе приду похлебать, если приспичит, – отозвался Яков с едва заметной веселостью.
– Так и будем друг к другу бегать? – Марья стукнула опустевшим подойником, ставя его на столик. – Я к тебе работать, ты ко мне – есть.
Яков уловил в ее словах некоторый скрытый намек на совместную жизнь и осерчал, хотел осадить Марью, но передумал, сдержался.
Хлопнула калитка – в ограду вошел Дедов, торопливо, в какой-то тревоге.
– Здорово, труженики! – крикнул он от ворот. – Я вам не помешаю?
– Шагай, шагай, – обрадовался ему Яков. – Давненько не видились.
– Так с самой больницы, с того раза. – Дедов пожал руку Якову, присел на коляску мотоцикла. – Как здоровится, дышится? – Он вглядывался в лицо Якова. – Вроде живинка в глазах появилась, сверкают чуть-чуть.
– Да вот, отхожу потихоньку, шевелиться начал.
– Ну и правильно. – Дедов кивнул на переулок, за которым виднелась степь с дальним лесом. – Вон как все светится, захочешь – не умрешь.
– Не умрешь – так добьют. – Яков нахмурился.
Дедов понял его, тоже помрачнел.
– Случайность, Яш, произошла, от нее никто не застрахован. Комов краснуху тянул с дружками в кустах, за магазином, а тут ты нарисовался. Нож у него под рукой был – колбасу на закуску резали, душонка и зашлась злом за то, что весной ты его прищучил, дружки подогрели.
– Ладно, Михаил, – тронул его за плечо Яков, прерывая, – чего теперь душу бередить. Исходи на говно, не исходи, казнись, не казнись – прошлого не вернешь.
Дедов кинул взгляд на Марью, все еще хлопотавшую под навесом, и соскочил с коляски.
– Да я про другое хотел сказать, – поняв, что не туда заехал с разговором, повел иную речь Дедов. – Тот, что был весной с Комовым и за магазином, Рогачев, сегодня на заре козу дикую в своем сеннике застрелил. Веруха видела все – она наискосок живет. Надо бы по горячим следам его накрыть.
– Почему в сеннике? – не сразу дошла до Якова тревога.
– Собаки, может, загнали, или еще кто.
– Неймется, значит. – Знакомо закололо под лопаткой, судорога потянула пальцы левой руки, и сама рука стала терять чувствительность. Яков замотал ею, будто сбрасывая болезнь. – Он теперь все припрятал, не уличишь.
– Да нет! – Дедов в нетерпении переступал с ноги на ногу. – У нас еще не знают, что ты из больницы вышел. Рогачев не будет осторожничать.
– Ладно, запряги моего мерина, а я пока форму надену.
– Так на моей тележке можно! – как всегда, торопился лесник.
– А как оттуда? – Яков усмехнулся. – Ты меня снова сюда повезешь?
– Поел бы, – шагнула из-под навеса Марья. – Черный весь. – Она держала в руках трехлитровую банку со свежим молоком, вторая стояла на столике, в тени, закрытая крышкой, – кожа да кости, того и гляди ноги подломятся. – Марья глядела на Якова чистыми, немного грустными глазами. – Там картошка горячая с мясом и грибами.
– Потом, как приеду, – отмахнулся он, тоже вдруг заторопившись.
– Потом все остынет.
– Экстренное дело, – вмешался Дедов, приглядываясь к Марье, – торопимся.
– Ты-то хоть бы не равнялся с ним, – обиделась она. – Человек с того света вернулся.
– Ничего, Марья, ничего, – примирительно качнул головой Дедов, – раз за дело болеть стал – значит, жить будет, сил наберет.
– Так мне в обед капусту солить дома, а он разве поест без принудиловки…
