Мерин бежал трусцой, но бодро. Он тоже настоялся, пока клали стожок.
Яков полулежал в телеге, прислушивался к треску кузнечиков, птичьим голосам, широко раздувал ноздри, ловя знакомые, осветляющие душу, запахи.
– Я вот что думаю, – прервала его радужный настрой Таисья, – может, Ивану тоже такой тазик купить? Теперь, поди, и они варенье готовят. Дачное время.
– Что, в городе посуды нет? Тазов? – Яков щурился, вглядываясь в зелень подлеска.
– Медных, нету. Они самые лучшие для варки. Их теперь днем с огнем нигде не найдешь.
– Откуда же они появились в Гороховке? – не понял ее Яков.
– Случайно завалялись в магазинной кладовке среди всякой утвари, а мне про них знакомая сказала.
– Так в чем дело? – Яков шевельнул вожжами. – Надо – значит, купим.
– Не опоздать бы, а то кто-нибудь перехватит. – потревожилась Таисья.
– Не переживай. Наше – нам достанется, – отшутился Яков, торопя коня.
Они спустились с крыльца и пошли к телеге. Яков нес под мышкой тазики, а Таисья чуть приотстала, поправляя сбитую в толкотне косынку. И тут послышался шум. Яков не успел оглянуться, как раздался пронзительный вскрик. Он мгновенно развернулся и увидел оседавшую на траву Таисью, а рядом с нею Комова с ножом в руке. Вмиг обессилев от сверкнувшей в голове боли, Яков уронил тазы и подхватил Таисью. По глазам ударило расплывавшееся пятно крови на белой кофточке, в помутневшем его взоре проявился широко открытый рот Таисьи, белки закатившихся глаз, и темнота зашторила белый свет. Вместе с женой на руках Яков грохнулся на землю.
Медленно, с болью, с тяжелыми провалами в памяти возвращалась к Якову жизнь. В горячем бреду, в криках провел он в больнице чуть ли не месяц, и первое, что увидел, когда устойчиво стало работать зрение, белый потолок и белое лицо дочери, склонившейся над ним. По ее припухшим глазам, по пронзительной тоске в них он понял все, хотя сердце-вещун давно почувствовало страшную беду. Еще там, у магазина, в короткий миг екнуло оно, залив кровью голову, а потом при малейшем прояснении сознания тяжело и с болью трепыхалось, одолевая горе.
– Мать под березой схоронили? – произнес Яков с таким трудом, что лицо перекосилось, язык едва повернулся, и каждое слово отдавалось болью в затылке. Звуки голоса так коверкались, что он не узнавал себя.
Глаза дочери заплыли слезой, чистые капельки потекли из них по щекам, и Яков понял, что у березы, там, где вся родня.
Еще года три назад, оправляя могилки родителей, он облюбовал себе место на вечный покой и сказал об этом Таисье с Иваном. Сын тогда приезжал их проведать. Они пожурили его за преждевременность, но, видно, Иван это запомнил, не оплошал.
– Сыны где? – Яков хотел пошевелиться, но тело было, как чужое. Он едва-едва передвинул правую руку на край кровати.
– Иван здесь, – дочь утерла глаза, – мы с ним отпуска взяли, по очереди у тебя дежурим. А Петр уехал, у него граница.
Яков повел взглядом по палате. Справа, у окна, лежал бледный худой старик, в углу – чернявый круглолицый мужчина, напротив – маленький бородатый дед.
– Сколько я тут?
– Да не так давно. – Дочь потупила взгляд, и Яков понял, что давно. Ярко, до реальности, возникла перед ним умирающая Таисья, в голове зашумело, боль потекла в затылок, и он снова потерял сознание.
– …Вот ведь как человек устроен, – послышалось Якову, когда он вновь пришел в себя, – приперло – и жизнь совсем через другие очки увидел. – Это говорил сосед справа, худой старик.
Яков решил не открывать глаза. Так было спокойнее. Он понял, что посторонних в палате нет.
– …Все бьемся за какие-то мелочи, – продолжал старик, – а главное отпихиваем, прячем на потом. Вот я всю жизнь бухгалтером проработал и последние десять лет на одном месте, а все у меня мысли с делом расходились. Думаю одно, а поступаю иначе, чтоб начальству не перечить. Будто и не жил, а рядом с самим собой шел. Все своего часа ждал и дождался.
– А я боюсь дочку одну оставить. – Это уже толстяк заговорил. – Учится еще, в голове ветер. Из-за нее и хожу с оглядкой.
– Вот-вот, – с некоторой ехидцей в голосе подхватил все тот же старик. – У каждого какая-нибудь причина, то дочка, то дачка, а жизнь одна, не возвернешься.
– Радуйтесь, что сосед оклемался, – тоненько вдруг заговорил бородатый дед, – хоть выспимся, вторую неделю орет.
– До него молодой был, с инсультом, – вклинился бухгалтер, – не орал и не двигался, так и отвезли в холодилку.
– Тише вы, – поостерег из угла толстяк, – он, может, не спит.
– Да, грохнула жизнь человека по голове, в чем душа держится, – снова раздался тоненький голос.
– Живая она у него, в отличие от наших, коль пострадал за право дело, потому и живучая, – вновь сделал вывод сосед справа.
Послышался легкий шум, шаги. Яков приоткрыл веки. В палату вошла дочь.
– Дома как? – сразу спросил он, будто и не забывался в беспамятстве.
Дочка даже вздрогнула.
– Там тетка Марья с первого дня. – Она опустилась на табуретку.
Яков помнил некрасивую одинокую женщину, дальнюю родственницу Таисьи, работящую и тихую.
– Я не про свой дом спрашиваю. Как у тебя?
