Мерин ходко пошел к увалу, будто понимая, что хозяину нужно быстрее уехать от этих кричащих людей. «Не одному мне нервы трепать, – пряча на дно телеги, под солому, ружья и убитого лебеденка, остывал от тяжелого общения Яков, – пусть и они потрясутся. Все одно этот мой наезд с какой-нибудь стороны да и зацепит их, прокатится эхом в общих мнениях. Отвертеться от моих бумаг они, конечно, отвертятся – у них там, в областных верхах, круговая порука, не прошибешь, но в заказник другой раз не сунутся, и то дело», – пошли, побежали мысли одна за другой, наперегонки, вперескок, не унять, не остановить.
Телега выкатилась на взгорок – глубоко и широко открылись дали, оплавленные солнцем. Слева купалась в лучах Приозерка, справа искрилось и горело озеро. Часть его из зеркально-блескучего переходила вдали в густо-голубое. Блики там таяли, четко выплывали берега, и на мелководье светились удивительной белизной длинные ряды лебедей.
«Гуртятся, – с теплинкой в сердце отметил Яков. – Через несколько дней отвалят. А сколько их не вернется?» Он попытался представить озеро без лебедей, деревню без озера, себя без них и не смог.
Нижней дорогой, вдоль увала, шустро катил «уазик», и Яков узнал машину Гамаша. «Быстро раскрутились, – понял он все. – Держись, Земляков, сейчас атака будет немалая, и до рукопашной может дойти…»
Машина едва не зацепила телегу, и Яков придержал мерина. Пыль, сорванная колесами вместе с высохшей травой, еще не легла на землю, а Гамаш уже выскочил на дорогу. Лицо его было бледным, глаза красные. «С похмелья, что ли? Или от злости?» – Егерь держался спокойно.
А тот подлетел к телеге:
– Отдай ружья и документы по-хорошему!
– Ни по-хорошему, ни по-плохому, – отозвался Яков, глядя на Гамаша сверху вниз. – Я предупреждал, что охотиться в заказнике никому не дам!
– Не дури, Яков Петрович, – сдержал гнев Гамаш, – никто еще в жизни не дул против ветра. Под ними не то что я – начальник управления ходит. Слетишь с заказника за милую душу.
– Я, между прочим, Серега, тоже не в капусте найден. Являюсь участником боевых действий, имею ранения и награды. До города дойду, до Москвы доеду, а гробить заказник не дам!
Гамаш с ехидцей усмехнулся:
– Хочешь свою правду найти? Не найдешь – силенок не хватит.
– Правда, Серега, одна – не моя и не твоя. – Яков следил за Гамашом, зная, что тот может полезть и нахрапом.
– Я первый напишу на тебя липу, и все егеря подпишутся. Сам знаешь, где они у меня. Вот тебе и правда будет.
– Хрен с тобой – пиши, коль совести нет! Не испугаюсь!
– Несчастный ты человек, Земляков. Жалко мне тебя. – Гамаш все кидал косые взгляды на телегу, видимо, пытаясь угадать, где лежат ружья. – Бьешься, бьешься, егозишься, думаешь, что мышиная возня таких, как ты, спасет природу! Не надейся! Лет через тридцать – сорок здесь и муха не пролетит.
Яков зажал в руках вожжи. Левая рука у него начала неметь.
– Выучился ты, Серега, грамоте, диплом имеешь, а душа у тебя неученая.
– Катись ты со своей душой! Где ружья?! – Гамаш вруг ухватился за край телеги и подтянулся на руках.
– А ты сюда не суй нос! – Яков поставил на борт ногу в тяжелом сапоге. – Свидетелей нету!
Гамаш зло выругался, отпрянул вниз, будто обжегся.
Игренька, нелюбивший запаха бензина, резво взял с места.
– Считай, что ты больше не работаешь! – крикнул вдогонку Гамаш.
– А это посмотрим, – кинул через плечо Яков. – Не ты меня ставил – не тебе снимать! – Но ветер отнес его слова в сторону.
Ни малейшего страха за себя, ни раскаянья за предпринятый налет на браконьеров высокого ранга он не испытывал. Наоборот: с сердца отхлынула неосознанная тревога, мучившая его с той самой минуты, когда он, с искрометным усилием разняв веки, увидел белый потолок и заплаканные глаза дочери; и разъедающая грудь боль безвозвратной потери отодвинулась в самую глубину души.
В прозрачном небе егерь увидел косяки отлетных гусей и вовсе расслабился. Удивительно плавно и стройно отходили на юг птицы! Белые их грудки, освещенные скользящим светом, серебрились, крылья агатово чернели, и все это на фоне чистой, ласкающей взор голубизны. «И вас где-то на северах допекли – тронулись в полет на ночь глядя», – пронеслась у егеря мысль. Яков услышал печальный гогот и вдруг совсем как в детстве, ощутил легкие саднящие слезы в глубине глаз, мягкую теплоту в сердце и всем своим измученным телом, всем существом почувствовал жгучую, проникновенную силу жизни.
Днем ярко светило солнце, плыло над землей мягкое тепло, а ночами подкрадывались морозы. Лужи, оставшиеся от поздних дождей, мелкие болотца и озерки задергивались льдом и лишь оттаивали к вечеру.
