Иметь и не потерять полностью

Низкая луна притускла. Над озером проявилась светлая полоска близкой зари. Как всегда, под утро потянул ветерок, погнал с «моря» покатые волны. Они били в правый борт лодки, ближе к корме, и незаметно сносили ее к ледяному полю. За те несколько часов, пока егерь плавал в своих поисках, лед у кромки камышей стал значительно толще, и Якову пришлось колотить его батажком, чтобы пробивать себе проплывную дорожку.

Над лесом заметно засветилось небо, когда вконец измученный Яков выбрался на мостки. Прижимая к себе мешок с лебеденком, он пошел внаклонку, покачиваясь, рискуя сорваться в незастывающую даже зимой няшу.

– Ничего, ничего, – утешал себя вслух Яков, – отпарюсь в бане, отлежусь. – Он чувствовал тепло, исходившее от птицы, и млел душой, будто нес в руках дите, и думал о лебеде, как о ком-то близком. – Как бы нас ни били, как бы ни травили, мы будем жить, – бормотал егерь, подходя к мотоциклу.

Над деревней широко расползался зоревой свет нового дня.

Автобус сбавил ход на лесной дороге, и Матвей поднял голову, прогоняя легкую дрему, клонившую его к сиденью долгие три часа. «Добрался наконец, – повеселел он, глядя в окно. – Вот и наши леса! – Радость, охватившая Матвея еще там, на далекой станции курортного городка, вспыхнула с новой силой, и небольшие березовые колки с осинником и черноталом, насквозь простылые в своей зимней наготе, показались ему милее зеленых лесов Кавказа. – Свое и есть свое», – подумал он, и будто увидел небольшой пятистенок, несколько осевший, но еще бодро глядящий на улицу шестью окнами – старый отцовский дом, подновленный в далеком сорок пятом. Степановну – жену. И тут же – прокопченную кузницу, место его давней работы. «Не зря мне Лихарев путевку выбил, ох не зря! Я это еще тогда почувствовал, при разговоре. Уж больно ластился Витька. Не мытьем, так катаньем решил оторвать от кузни. Чую, что кого-то метит на мое место. Сколько раз заговаривал про заслуженный отдых, здоровьем интересовался, крутил-вертел. Прямо-то сказать, видно, совестно: как-никак тридцать лет с лишним отмахал я молотом и теперь с работой справляюсь…» – Матвей попытался увидеть сквозь ветровое стекло деревню, но в проходе толпилась молодежь, застила.

– Что, дед, оклемался? – метнул на него нысмешливый взгляд один из парней. – По бабке соскучился?

Матвей не ответил и отвернулся, стараясь припомнить, чей это парень.

– Ты его не цепляй, – высокий, под люк салона, крепыш тряхнул рыжей гривой, – это Матвей Доманин, кузнец – еще в ухо дать может.

– А я знаю. – Тот, первый, растянул губы в ехидной улыбке. – Только вижу, он всю дорогу кимарил, а тут стал шею вытягивать…

Матвей вступать в разговор с парнями не стал, подумав спешно: «Может, Матвей Лукич, тебе и впрямь пора на отдых? И так шесть лет почти отработал больше положенного. Сколь ни бодрись, а рано или поздно жизнь пригнет к земле…» Он в который уже раз попытался осмыслить свою боязнь остаться не у дела и опять запутался в этом сложном чувстве. Прежде всего, выходило, что выработанный десятками лет привычный ритм его жизни ломался, а что стояло за этим, Матвей не мог предположить. Неподходящими были его годы для того, чтобы жить вслепую, без хотя бы примерной прикидки на будущее.

За поворотом открылись дома, пестрые, будто наспех присыпанные снегом, неуютные в свете блеклого дня, с низкими крышами в телевизионных антенах.

Матвей поднялся.

– Подай-ка, парень, красный чемодан, – попросил он рыжего, показывая на грузовую площадку.

Парень, не взглянув на него, крикнул:

– Шурик, передай красный чемодан!

– Рано, дед, засобирался, – укорил кто-то, – подожди, сейчас остановимся.

– Да вон уже и контора…

Автобус замедлил ход и затих. Звякнули и растворились двери. Свежий сырой воздух хлынул в салон. Стало зябко. Матвей перехватил поданный чемодан и шагнул к выходу.

Напротив, у ворот дома, стояла Сорочиха – языкастая и ехидная бабенка. Узнав Матвея, она крикнула через улицу:

– С возвращением, Матвей Лукич!

Он покосился на нее, кивнул.

– Подлечил ногу-то?

Матвей, не ответив, пошагал шустро, стараясь не прихрамывать на правую ногу. Пробитая на войне осколками мины и не раз простуженная, она была, как деревянная, месяц назад, боль от нее стреляла в позвоночник, пронзая его до затылка, а после грязевых ванн Матвей почувствовал тепло в ней, и боль совсем истаяла.

– Поспешай домой, поспешай, а то Степановна заждалась. Мы ее тут чуть не просватали. – Сорочиха расхохоталась, и это неприятно покоробило Матвея. Он передернул плечами и пуще заторопился.

Его догнал рыжий парень.

– Лечился, дед Матвей?

– Было дело.

– Помогло?

– А как же. Курорты не зря существуют. А ты чей?

Парень несколько смутился.

– А Насти Копыловой.

– Это какой Копыловой, Дунькиной?

– Ну.

– Ясно. В гости?

– Дров надо привезти матери, и по двору дела есть.

– Это дело. Ну а как в городе? Калачи на березках?