Минут десять, пока он удалялся от берега, ломался под лодкой некрепкий лед, раскатываясь по сторонам звонкими осколками. Потом пошла вода, темная, блестевшая переливчатыми пятнами от лунного света, и, казалось, что она не стоит, а течет, как река, тащит лодку к средине озера. Тишина сразу накрыла егеря, отрезала от всего мира, и Яков опять вспомнил Таисью, ее добрые глаза, ласковые руки… И долго плыл, размеренно толкаясь шестом, вроде бы без цели, без внимания, охваченный печалью, ориентируясь по далеким теням от камышовых зарослей. С невеселыми мыслями, незаметно по времени, он увидел устье длинного, как речка, рукава и свернул в него. Где-то на его сплавинах должны были таиться лебедята: там они вывелись, там их дом…
Жухлая осока лежала у воды бронзовым валом, палевые камыши заслонили все пространство. Зигзаг за зигзагом проходила лодка, а лебедят не было. «Неужели не заметил? – встревожился Яков. Не может того быть. Лебедь – не утка, проглядеть трудно. Неужто улетели? – Он плыл и плыл, раздвигая шестом траву по обеим сторонам протоки, но лебедят не было. – Видно, на дальнем мысу остались, где позавчера плавали, – прикидывал егерь. – Там плавучие торфяники есть, на них и заночевали. Думай теперь, куда их могло за ночь унести волнами на этих плывунах…»
Еще несколько поворотов, и лодка уперлась в тупик. Дальше хода не былло. Яков потоптался на лабзе, тяжело качаясь, утопая почти по колено в нахлынувшей на нее воде. «Точно, на мысу прибились, – огорчился он. – Улететь тот, слабый, не мог, а мне туда не протолкаться – шеста на глубину не хватит».
Длинный камышовый остров уходил в открытый плес чуть ли не на километр, и Яков долго толкался его краем, ломая в тихих местах слабый лед. На бортах лодки и на ее дне высверкивались блестки инея, и по ним можно было судить о крепости мороза. Сам егерь прел в поту и все боялся, что подведет его левая рука, деревенеющая больше и больше. На привычную боль под лопаткой, на покалывание в пояснице он старался не обращать внимания. «Шест бы не выронить, – хватал Яков стылый воздух широко открытым ртом, без него из озера не выбраться…»
У самой оконечности острова зачернели плавучие торфяники. Егерь развернул лодку и увидел, как с крайней кочки бесшумно соскользнула в воду большая птица. «Один здесь, а где же второй? – Он еще толкнулся раза два, и впереди, гулко зашлепав по воде лапами, пошел в разбег подлетыш. – Этого теперь не взять, – провожая взглядом низко тянувшего над водой лебеденка, с радостью вздохнул полной грудью Яков. – Этот потянется за какой-нибудь поздней, с севера, стайкой, бывают они нередко, а того хлопунца погоню в рукав, там и поймаю…» Он едва отыскал взглядом быстро уплывающую на большую воду птицу и, пригибаясь от боли в спине, вновь заработал шестом.
Лебеденок оказался строптивым. Он все старался уйти от лодки на главный плес, словно знал, как спастись от опасного человека, и Яков до потемнения в глазах отрезал птице путь на не досягаемые для его шеста глубины.
Когда лебеденок завернул наконец в узкую протоку и поплыл по ней, егерь бросил шест в лодку, сел на поперечину и долго отдыхал, с хрипом захватывая простуженный воздух. «Вот тебе и недоросток, – беззлобно отметил он, – ухайдакал на нет: ни рук, ни спины не чувствую. А еще в зиму сколь с ним возни будет…» Как ни старался Яков отогнать тяжкие мысли, не смог. Вспомнилась ему весна, теплый, звенящий радостью день. Таисья на лодке, лебеди на сплавине камыша, у лодки, и, чтобы вконец не бередить душу, поднялся, хватаясь за шест.
Лебеденка егерь искал долго и упорно. Он обследовал каждую кочку, каждый укромный уголок в зарослях, до мельтешения в глазах всматривался в сумеречные камыши, зная, что лебеденок где-то здесь – некуда ему уйти из тупикового рукава.
Птицу Яков увидел в самом конце протоки, на лабзе. Вытянув шею, вжавшись в осоку, лебеденок лежал плотно и был едва заметен. Серая его окраска почти гармонировала с пожухлой осокой. Осторожно подняв сачок, Яков накрыл им хлопунца. С глухим гортанным криком, с шумом забился лебеденок в крепкой сетке. Одной рукой егерь схватил со дна лодки мешок и прыгнул на лабзу, черпанув в сапоги ледяную воду. Не выпуская черен сачка, он стал перебираться рукой по скользкому древку. Лебеденок все торкался под сеткой, пытаясь вырваться, и суровые нитки ощутимо жгли Якову руки, пока он справлялся с сильной птицей, засовывая ее в мешок.
– Ну чего ты, глупыш, бьешься! – дрожа всем измученным телом, успокаивал лебеденка Яков. – Жизнь тебе спасаю, а ты долбишься клювом, как отбивным молотком. Я же тебя в теплую загонку отвезу, зерна поешь, окрепнешь…
Свалив мешок с пленником в лодку, егерь поплыл назад.
