– А кто ее знает, не пробовал. – Матвей встряхнул бтылку, потянулся за ножом. – Сейчас определим.
– Как там у них житуха?
– Это с какой стороны глядеть. На мою метку, так не очень.
– Почему?
– Я, может, не все понял, не ходил по народу, но сдается, что люди там больше на торговлю разную склонность имеют. Все прикидывают, как бы деньги заработать быстрее. А какая в деньгах душевность? Поесть сладко да купить чего-нибудь, конечно, можно, а отраду не поймать. Тебе плеснуть? – Матвей поднял глаза на жену.
Федосья замялась.
– Давай, чего спрашиваешь, – вмешался Игнат.
– Печень болит, Игнаша, – пожаловалась она, но принесла еще один стакан.
– А горы высокие? – проявил вдруг Игнат любопытство, глядя, как Матвей разливает вино.
– Как сказать? Это если бы поставить тут у нас одну ихнюю гору, то прикинуть бы можно было. А там ведь едешь и едешь, все выше и выше. Что казалось высоким, глядишь, уже рядом. А так, выше облаков. Ну, давай за мой приезд.
Старики выпили.
– Ничего, – пожевал губами Игнат, – только слабоватая и сластит.
– Лучше нашей горькой еще ничего не придумали.
– Самое наше, старушечье, – оценила вино Федосья. – И сладко, и приятно.
– Сладко-то сладко, да как тут у нас с хозяйством? – кинул на жену взгляд Матвей. – Все в целости и сохранности?
– Да ничего. Поросенок только похудел, комбикорма надо, а управляющий запретил его отпускать, для фермы, мол, не хватает.
– Всегда так. – Матвей стал с аппетитом хлебать щи. – Придется свою мельницу делать, – пришла ему налетная мысль. – Камни у меня есть, в сарае лежат, еще отцовы, а движок какой-нибудь списаный раскопаю за кузницей, переберу за зиму.
– Запретят. – Игнат махнул рукой.
– Чего бы? Я сделаю из негодного.
– Все равно. Уж если совхозные мельницы прикрыли, так свою и подавно не разрешат.
– Ну и плохо. – Матвей приостановил над тарелкой ложку. – Ты же знаешь, когда мельницы были в районе, эту же пшеницу, что сейчас скоту травят, мололи и хлеб свой пекли, не покупали в магазинах. И нам лучше – хлеб-то не сравнишь с покупным, и государству легче – не надо было лишнее печь.
– Это-то верно. – Игнат поглядел в окошко. – Кроме мельниц еще и маслобойки были. Сеяли тогда и лен, и рыжик, давали на трудодни, хоть немного, но давали. Сами с маслом были и в город возили продавать. Теперь льняного или рыжиковогло масла не найти.
– Бывало, нальешь в чашку рыжикового масла, – поддержала разговор Федосья, – дух приятный на всю избу! А льняное с картошкой!
– Вот-вот, – подхватил Матвей, – от этих маленьких мельниц и маслобоек только польза была. И рано от них отказались. – Он потянулся к бутылке, вылил в стаканы остаток вина. – А вот и точно заделаю я себе мельницу! – Матвей засмеялся негромко, лицо его по-детски посветлело. – Сеянку и крупчатку, конечно, получать не буду, а простую муку и отруби – только оттаскивай.
– Ну, давай, давай! Посмотрим, что из этого выйдет…
Матвей проснулся рано – сработала многолетняя привычка. Взгляд его скользнул по потолку, смутно белеющему в темноте, по глухой стене, закрытой широким ковром, поплыл к едва различимому окошку и остановился. Матвей осмыслил, что спешить ему некуда: скотину тревожить рано, а на работе теперь его не ждут. Но сердце его застучало сильнее, чаще, и Матвея потянуло к привычной утренней суете. Ему захотелось, как прежде, увидеть знакомую до мелочей закопченную кузницу, вдохнуть терпкий запах железа и угля, и он встал, обрадовался, что в ноге не ощутил боли, путаясь в штанине, надел брюки.
– Ты куда это? – спросила Федосья тихим и сонным голосом.
Матвей помедлил с ответом, нащупывая пряжку ремня и стараясь быть спокойным.
– До кузни добегу, надо движок поглядеть на свалке, пока народу немного.
– Зачем он тебе?
– Мельницу буду делать.
– Далась тебе эта мельница.
Матвей промолчал, продолжая одеваться, послушал дыхание жены и, поняв, что она снова засыпает, наказал:
– Скотину не трогай, я приду, сам управлюсь…
Небо над деревней едва заметно подкрасила синева, но звезды горели еще ярко и холодно. Дул несильный зябкий ветер. Матвей запахнулся плотнее, отвернул от ветра лицо и неторопливо зашагал в переулок к далеким электрическим огням, туда, где давно и прочно разместились хозяйственные дворы.
Еще в детстве Матвей вместе со сверстниками нередко заглядывал в кузницу, где все было необычным: и огромные меха горна, и раскаленное железо с огненными искрами, и мощные кузнецы в фартуках, с кувалдами и молотками. Как хотелось ему тогда, мальчишке, самому поплющить красное железо, помахать кувалдой, но работать Матвей начал в кузнице лишь после войны, когда мало-мальски окреп от ранений. И сколько он помнит, кузница стоит все на том же месте, все такая же. Внутри нее все тот же горн с мехами, те же наковальни и кувалды…
Свет в кузнице уже горел.
Матвей постучал ногой об ногу, стряхивая снег с обуви, и потянул на себя тяжелую дверь. У верстака стоял Егорка Краснов, надевал фартук.
– С прибытием, дядя Матвей, – первым заговорил он. – Как отдохнулось?
