В первый же год управляющий выделил Клаве благоустроенную двухкомнатную квартиру из своих руководящих фондов и приличную зарплату положил. Так что особенно роптать на судьбу было нечего. Почти каждый день они встречались в ее новой квартире: или выкраивали часы в рабочее время, или после работы, пока Настя была в садике. Никто не мешал ни задушевным беседам, ни жарким ласкам…
Клава хотела отметить их последний вечер в ресторане, определив дочку подруге – той напарнице, что так пеклась о ее целомудрии. Однако Петр Сергеевич не согласился, сославшись на то, что он слишком известен в городе для того, чтобы ходить с женщинами по ресторанам, и все прошло как обычно. Лишь выпил Костылев чуть больше, чем всегда.
Высокое окно комнаты было плотно закрыто шторой. Ни звука не проникало в спальню с обширного двора.
Петр Сергеевич гладил пышные Клавины волосы и утешал:
– Ты шибко-то не переживай, потерпи. Устроюсь, обживусь и что-нибудь придумаю. Работать у Тишкова помощником шеф-повара можно: и сытно будет, и денежно. Да и мужик он свойский: только я позвонил – без лишних слов согласился тебя взять. В общем, и себя, и дочку ты обеспечишь. Кое-что, думаю, и я смогу подбрасывать. Да и наезжать буду по возможности, добро, что близко…
Клава напрягалась, долго не решаясь на важное для ее судьбы признание, пыталась уровнять дыхание, утихомирить сердце, но не смогла справиться с волнением, и все же прерывающимся голосом проговорила:
– Я ведь, Петя, в положении.
Костылев помолчал, то ли растерявшись от столь неожиданной правды, то ли обдумывая ответ и переживая, то ли просто выдерживая паузу, а у Клавы и вовсе чуть ли не потухло дыхание, затаилось сердце, оцепенело тело.
– Вот это сейчас ни к чему, – как-то нерешительно, с едва уловимой хрипотцой, чуть ли не прошептал Петр Сергеевич. – Я еще не готов окончательно порвать с Катериной. Морально не готов: жалко мне ее – несчастная она женщина. У тебя вон дочка есть, я, в конце концов. Ты молодая, здоровая. А у нее, кроме меня, никого и ничего. Да и по партийной линии могут приписать аморалку – турнуть вверх тормашками. Тогда любая дорога наверх будет закрыта…
Клава сникла, вовсе теряя теплоту в душе.
– Значит, спать со мной, а жить с женой, – едва произнесла она с горькой иронией.
Костылев вскинул голову, поняв ее состояние.
– Ну чего ты, Клава? Я правду говорю. – В его голосе чувствовалась сердечная искренность.
Но в душе у Клавы начала разворачиваться какая-то спираль неуправляемой обиды:
– Партии побоялся, а когда лез ко мне в постель – о ней не думал?!
– Ну, зачем ты так? – Петр Сергеевич заметно взволновался. – Я к тебе без хитрости, как на духу.
Во рту у нее стало сухо. Язык зашершавел.
– И на том спасибо, но ребенка я губить не буду!
– Все вы такие, – не мог удержаться от колкости и Петр Сергеевич. – Как дело до постели дойдет – так стараетесь сбрую набросить. Тоже раньше надо было обо всем думать.
Клава почувствовала, как пустеет душа, холодок неумолимого отчуждения закрадывается в сердце, и вроде ночной прохладой потянуло из приоткрытого окна.
– Брось сердиться. – Костылев попытался ее обнять. – В конце концов, за все хорошее в жизни приходится чем-то расплачиваться. А от помощи я не отказываюсь.
Клава отстранилась – ни обиды, ни гнева у нее не осталось. Да и иные чувства как бы растаяли.
– Благодарю. И так помог…
Вика переходила улицу осторожно, озираясь по сторонам. Поток машин несся почти непрерывно и опасно. Она не знала, что за время ее долгого отсутствия совсем недалеко сделали подземный переход, и рисковала. Годы, проведенные в тюрьме и в психлечебнице, вконец расстроили ее здоровье, и Вика с трудом миновала долгий ряд каких-то магазинов, высоких домов и очутилась в тихом закоулке среди старых, высоченных тополей. Чем-то знакомым и родным пахнуло на нее от этого зажатого строениями небольшого сквера, и Вика, приглядевшись, узнала место, где когда-то был городской сад. Она нашла скамейку у подъезда углового дома и присела. Сразу же, накатной волной, поплыли воспоминания о давнем прошлом. Вместе с воспоминаниями о городе, о том, каким он был тридцать лет назад, потянулись и воспоминания о светлом и счастливом времени, проведенном здесь. С высоты прожитых лет Вика поняла, что именно те годы в ее жизни, не отделимой от жизни этого города, вплетенной в нее, были самыми лучшими из всех прожитых после…
Шумной свадьбы у них не было. Николай пригласил двух своих приятелей с работы, да она подругу. Посидели, попели песни, повеселились в старой квартире матери, а потом Плахин увез ее к себе.
– Я чувствую, Вика, что ты меня не любишь, – с грустью говорил Плахин, неторопливо раздеваясь, – но поделать с собой ничего не могу – потерял голову.
