– Коля хороший, да… – слегка покраснела Лена-прошлая. А потом произнесла серьезно, глядя мне прямо в глаза: – И ты очень хорошая, Алена. Только не смейся… У меня чувство, будто ты мне как старшая сестра. И вообще все стало каким-то другим, когда появилась ты. И о тебе много говорят вокруг.
Я была в курсе, что обо мне много говорят. Сначала люди спорили о том, хищница ли я, приехавшая в Москву из провинции и хитростью сумевшая прописаться у дальней родственницы, Бабани, потом спорили, а способна ли я в столь юном возрасте стать писательницей и не по блату ли меня в Литинститут берут, потом, в следующей волне обсуждений, – спорили уже о моей внешности, красавица я или нет.
В этом стремлении обсудить все и всех, разобрать по косточкам каждого, просветить рентгеном любую мелочь было что-то неприятное, уже непривычное. То ли дело в моем будущем, в конце первой четверти двадцать первого века – жильцы в доме друг друга не знали и знать не хотели. Даже домовых чатов боялись как огня. Старухи на лавочке возле дома вообще не сидели. Даже детей на детской площадке в нашем закрытом дворе и то не всегда получалось встретить.
Так вот, следующий сюрприз в моем советском настоящем преподнесли мне именно наши «старухи на лавочке».
…Это случилось через день после того, как я поговорила серьезно с Леной-прошлой об истинных друзьях и «пиявках» (если честно, я хотела тогда употребить слово «вампир», в двадцать первом веке оно было в ходу, особенно выражение «энергетический вампир», но я не рискнула. Поэтому использовала нейтральный и понятный термин «пиявка»).
Так вот, когда я шла по двору к дому с рынка, размышляя о том, сильно ли изменился за сорок шесть лет словарь разговорного языка, меня подозвали старухи, сидевшие на лавочке во дворе.
– Здравствуйте, – подойдя к ним, поздоровалась я и перечислила их поименно.
– Откуда, Аленушка, идешь? – с невинным видом спросила меня Мария Сергеевна.
– С рынка, – сказала я.
– Что купила, что почем? – бойко поинтересовалась Клара Рафаиловна.
Я честно и обстоятельно перечислила свои покупки вместе с ценами, описанием продавцов и диалогами с ними.
– На чьи деньги покупаешь? – как бы между прочим спросила меня Надежда Петровна.
– На свои, – сказала я. – Тысячу с детской страховки трачу. Я бы деньгами Бабане отдавала, так не берет! Единственное, за квартплату берет, тут я ее уже переспорила.
– И подарки ей даришь, мы знаем… – протянула Мария Сергеевна.
– Все по справедливости, не бездельница наша Алена, – подтвердила Клара Рафаиловна.
– Честная девушка, порядочная. Не какая-то там гулена!
– Умная!
– Скромная!
Они хвалили меня. Они одобряли меня. И вот странно – они меня не раздражали, эти немолодые дамы. Я улыбалась, слушала их внимательно, смущалась…
– Говорят, мать у тебя умерла, а отца не знаешь? – вздохнула Клара Рафаиловна.
– Все так, – кивнула я и замолчала, погрустнев, сжавшись. Кажется, опять опасный момент.
– А мы знаем, кто твой отец, Аленушка, – с нежностью произнесла Надежда Петровна.
– Да, от людей правды не скроешь, – подтвердила и Мария Сергеевна.
– Кто? – с ужасом спросила я.
– Так Володя же. Бабанин Володя. Он твой родной отец! – воскликнула Клара Рафаиловна.
Я молчала, не зная, как мне реагировать.
– Мать твоя – приемная дочь у Бабаниной сестрицы, да? – принялась разъяснять Надежда Петровна. – Значит, они с Володей не родня. Чужой он ей был. Но признаться стыдно, вроде как родственник… А сердцу-то не прикажешь.
– Вот и скрывала она, даже тебе не говорила, матерь-то твоя. А Володя в Костров не раз ездил. Это мы все знаем, – поджала губы Мария Сергеевна. – Но не осуждаем!
– Родила и не сказала. А потом уж чего говорить, погиб он, Володя-то, – дополнила Клара Рафаиловна.
– А мать твоя перед смертью не зря тебя просила к Бабане ехать. Знала ведь, что она тебе родная бабка. По крови родная, – вздохнула Мария Сергеевна, и вдруг все они, сидевшие на лавочке, дружно достали из карманов платки и принялись в них сморкаться.
Я стояла, оцепенев.
– Она все убивалась, Яковлевна наша, что Володя ушел из жизни, даже внуков не оставив. А оставил вот. Это ты, милая. Ты ее родная внучка. От Володи.
– То-то Лидка из четвертого подъезда твердит, что кого-то ты ей напоминаешь сильно. А ты ей напоминаешь ее жениха несбывшегося, Володю. А и правда, девочки, наша Аленка – вылитый Володя?
Все зашумели одобрительно. К этому моменту к лавочке подошла старшая Баранова, стала слушать старух, опустив голову, внимательно. Потом приковылял старик Усольцев – он со старухами не сидел, всегда ходил с палочкой вокруг дома.
– Вылитая Володя, я Володю прекрасно помню, – жестко произнес он и для убедительности даже постучал палочкой в землю. – Вылитая!
– И такая ж умная и добрая, – подтвердила Баранова. – Точно-точно!
Я молчала. Кажется, я плакала. И все вокруг тоже вытирали слезы.
Этот мир принимал меня, впитывал в себя, делал меня своей частью. Я прорастала в него корнями, легенды превращались в быль.
