– А Лидка-то и не сердится на Володю. Чего уж. Простила. Да он и не виноват, так получилось, мужчин за то винить нельзя. Лидка сказала, что теперь даже больше его уважает, покойного, и рада, что от Володи что-то осталось. Ты осталась.
Старухи на лавочке вдруг показались мне какими-то древними мойрами, ткущими из волшебных нитей людские судьбы. Как можно было осуждать этих старух на лавочке за любопытство? За постоянное обсуждение чужих биографий? Они ведь таким образом создавали саму материю жизни…
И в этот момент появилась Бабаня. Такая маленькая, сгорбленная. Точно воробушек! Она жалобно посмотрела на меня. Судя по ее взгляду на меня, она слышала, она знала, что меня считают дочерью ее покойного сына, Володи. Она словно спрашивала – «а ты меня принимаешь, Алена?».
Я бросила сумки, шагнула к Бабане и обняла ее.
Плакали все, отвернувшись, пряча лица, уткнувшись в платки.
Потом старухи опять заговорили:
– А участковый наш, Никитин, догадывался о том. Не сразу, конечно, понял, а потом заметил – уж больно твоя мать, покойница, тебя в Москву к Бабане гнала. Справок каких только можно насобирала. Знала ведь, что к родному человеку тебя посылает.
– И почему только перед смертью не сказала про отца Аленке?
– Не успела. – Я вдруг решительно включилась в разговор. – Наверно, собиралась, готовилась, но все так внезапно… Не успела.
– Чего ревем, девки, все ж хорошо, – вдруг повернулась Бабаня к старухам на лавке. Она уже улыбалась счастливо, немного блаженно. И очень уверенно! – Девочка теперь у меня, внученька. Я с самого начала чувствовала, что она мне родненькая. Настоящая родненькая, а не по бумажкам. Аленушка.
Новый взрыв всхлипов.
Откуда-то подошли и Севастьяновы, они стояли неподалеку, вытирая слезы.
Потом я увела Бабаню домой, мне показалось, что ей вредно так волноваться, хотя она убеждала меня, что чувствует себя нормально. Дома на всякий случай накапала ей успокоительного, потом меня позвали Севастьяновы – и тоже потребовали успокоительного, – я и им накапала и водички налила запить.
– А ты и нам теперь как внучка, – сказал вдруг Севастьянов. – А что, чужих детей не бывает! С нами живешь – значит, и наша ты тоже.
Я обняла его. А потом обняла и его жену.
Потом вернулась на свою половину, к Бабане (которая легла отдохнуть, признавшись «Чего-то от этих каплей в сон тянет»), и в своей комнате тоже от души накапала себе успокоительного.
Но легче мне не стало, наоборот, опять показалось, что если я останусь в четырех стенах, в этом замкнутом пространстве, то меня буквально разорвет от чувств, которые не находят выхода. Мне в минуты сильного напряжения всегда хотелось куда-то бежать, что-то делать… Чтобы хоть как-то стравить этот «пар» от раскаленных эмоций, распирающих изнутри.
Я вышла из дома, быстрым шагом обошла дом, близлежащие улицы, потом вспомнила о Никитине. Наверное, он сможет меня успокоить. И хоть как-то объяснит эту невероятную ситуацию с моим названым отцом Володей. Насколько я поняла, мой любимый участковый инспектор тоже каким-то образом участвовал в этой легенде.
Нет, я не собиралась ее разрушать и доказывать, что Володя – вовсе не мой отец, наоборот, я боялась того, что люди теперь начнут искать подтверждения того, что мой отец именно Володя. И случайно раскопают, что на самом деле я человек из ниоткуда. Мои родители неизвестны, и я никогда не жила в Кострове.
Я вспомнила, что Никитин может находиться в отделении милиции и там вести прием граждан. Ну я туда и отправилась немедленно.
Старинное здание с толстыми стенами и маленькими окнами – я помнила, где находилось наше отделение милиции в то время. В
У входа стоял молодой милиционер. Увидев, что я направляюсь прямо ко входу в отделение, он чуть приподнял фуражку, приветствуя меня, а затем открыл передо мной дверь:
– Прошу!
Я зашла внутрь. Крашеные стены с деревянными панелями понизу, таблички на кабинетах. Казенный дом… На миг мне стало страшно. А вдруг меня тут разоблачат? Я же преступница, я выдаю себя за другого человека, я живу по поддельным документам. Я собираюсь поступать в известный институт, я незаконно прописалась в Москве…
– Красавица, кого ищем? – любезно и в то же время строго обратился ко мне немолодой полный милиционер, шедший навстречу.
– Участкового Никитина, – пролепетала я.
– Второй этаж, налево, в конце коридора.
– Спасибо, – ответила я.
Пахло здесь странно. Не плохо, нет. Не буквально плохо. Но как описать запах казенного дома, куда приходят люди со своими страхами, болью, гневом…
Мимо меня по лестнице вниз прошла пожилая пара, дама яростно ругалась на кого-то, кто «не имел права!», а седой спутник молча поддерживал даму под руку, скорбно поджав губы, всем своим видом показывая солидарность с ней.
Еще один юноша пробежал мимо – он искал в отделении паспортный стол, спрашивал всех подряд. Наконец на втором этаже в конце коридора я обнаружила кабинет, в котором принимал участковый Никитин. На деревянной скамье перед кабинетом сидели люди.
– Все к Никитину? – спросила я.
