Формальность объявления войны для Александра I уже не имела значения. От А.И. Чернышева и других разведчиков царь знал заранее и время, и место наполеоновского вторжения, и силы его. Агрессия Наполеона не таила в себе никакой неожиданности, но грозила смертельной бедой. Больше 100 лет, со времён Карла XII, внешний враг не вступал на русскую землю, и вот теперь он снова топтал её — враг, на этот раз более могучий, чем когда-либо.
Всего, по ведомости Военного министерства Франции, с 12 по 15 июня перешли русскую границу (по четырём мостам через Неман возле г. Ковно) 448.083 завоевателя[799]. С такой тьмой врагов Русь не сталкивалась и во времена монголо-татарского нашествия. Да и вообще никогда ни один завоеватель — даже Ксеркс и Аттила — не водил за собой таких полчищ. Правда, французов в армии Наполеона было тогда чуть больше (под подсчётам инспектора-ревизора Главного штаба барона П.П. Денье, 52.5%) или даже меньше половины кадрового состава. О.В. Соколов, детально перепроверив данные Денье, заключил, что собственно французы в Великой армии 1812 г. составляли всего лишь 38%[800]. Остальные 62% Наполеон призвал из стран-сателлитов Франции — и послушных, и непокорных. Многие их них, особенно испанцы, ненавидели Наполеона как поработителя своего отечества и шли на войну только по принуждению. Воевали они нехотя и часто дезертировали. В корпусе Даву, например, был полк из ганзейских немцев, который почти весь разбежался ещё до перехода через русскую границу[801]. Самые решительные переходили на сторону России, повернув оружие против французов (из 15 тыс. испанцев и португальцев Великой армии так поступили 4 тыс.[802], которые начали партизанскую войну с французами на территории России раньше самих россиян). Вполне надёжными из «инородцев» были лишь итальянцы и особенно поляки — «французы Севера», как называли их солдаты французских частей.
Таким образом, по меткому определению Е.В. Тарле,
Разношёрстный, многоплеменный состав Великой армии пагубно влиял на её хвалёную дисциплину и способствовал прогрессированию упадка её морального духа. Впрочем, моральный дух заметно падал даже в собственно французских частях. Близкие к Наполеону лица забили тревогу. статс-секретарь граф П. Дарю (кузен великого Стендаля) прямо заявил императору в Витебске:
Слабее обычного был теперь и командный состав Великой армии. Ж. Ланн погиб ещё в 1809 г., А. Массена из-за болезни оставался дома, Л.Г. Сюше, Ж.Б. Журдан и Н.Ж. Сульт сражались в Испании, а Ж.Б.Ж. Бернадот уже перешёл в стан врагов. И всё же мощь полумиллионной армии вторжения оказалась всесокрушающей. Её вёл сам Наполеон, которого современники (включая и феодальных монархов во главе с Александром I) почти единодушно признавали гениальнейшим полководцем. Вспомним, что даже А.В. Суворов, успев оценить лишь первую, Итальянскую, кампанию Наполеона 1796–1797 гг., назвал его в числе трёх величайших полководцев мира рядом с Цезарем и Ганнибалом[806]. А вместе с Наполеоном шли на Россию 11 его маршалов, в том числе Л.Н. Даву, М. Ней, И. Мюрат, Ж.Б. Бессьер, Ф.Ж. Лефевр, Л.А. Бертье, вице-король Италии Е. Богарне, «польский Баярд» Ю. Понятовский, прославленные генералы, среди которых выделялись Луи Пьер Монбрен (1770–1812) — герой «фантастической»[807] атаки на горную позицию испанцев у Сососьерры 30 ноября 1808 г. и Огюст Коленкур (1777–1812) — младший брат Армана Коленкура, который
Вообще, при всех слабостях национального, дисциплинарного и морального характера, которые, за малым исключением, скажутся лишь позднее, в ходе войны, солдаты Великой армии большей частью, а именно французские, итальянские, польские соединения и главным образом «ворчуны» Старой и Молодой гвардии, свято верили в звезду своего императора, привыкнув к тому, что там, где Наполеон, — всегда победа, и отправлялись в очередной поход с воодушевлением и самоуверенностью, как это запечатлел Ф.И. Тютчев:
