Эсслинг вызвал в Европе куда более громкий резонанс, чем Байлен и Синтра, вместе взятые. Ведь на этот раз был побеждён сам дотоле непобедимый Наполеон, а не какой-нибудь рядовой генерал, вроде Дюпона или Жюно. Мало того, с Наполеоном под Эсслингом были его лучшие маршалы — Ланн и Массена, но и с ними он не смог победить. Наполеон пытался ослабить столь нелестное для него впечатление от Эсслинга среди друзей и врагов. В специальном (за № 10) Бюллетене Великой армии он восславил доблесть французских солдат при Эсслинге, а их отступление объяснил происками стихии, неожиданным и злосчастным разрушением мостов через Дунай[651]. Но никакие объяснения не могли ни сгладить, ни оправдать зловещего факта: битва при Эсслинге проиграна! «После Байлена и Синтры Эсслинг был воспринят как свидетельство кризиса империи», — справедливо заключает А.3. Манфред[652]. Впервые с 1799 г. в Париже, включая императорский двор, возникло ощущение неустойчивости. Парижская биржа объявила о падении всех курсов. Любимая сестра императора Полина в те дни восклицала: «Если он погибнет, что станет со всеми нами? Нас попросту перережут». «Эти слова перепуганной принцессы, — читаем у А.3. Манфреда, — охотно передавали из уст в уста все недруги империи»[653].
Да, «недруги империи» оживились повсюду. «Пруссия волнуется, — писал об этом А. Вандаль. — Часть её войск дезертирует, хочет на свой страх принять участие в войне, сформироваться в мятежные банды и начать партизанскую войну. Возникает опасность общего восстания Германии»[654]. Майор Фердинанд Шилль с частью гусарского полка, которым он командовал, действительно начал что-то похожее на партизанскую войну против французов. Глава Военного министерства и Генерального штаба Пруссии Г.И.Д. Шарнхорст предложил королю Фридриху-Вильгельму III «воспользоваться благоприятным моментом и объявить войну Франции». Король ответил благоразумно: «Ещё одна победа Австрии, и я выступлю»[655].
В такой ситуации на европейском континенте очень многое зависело от России, а точнее — от Александра I. Российский самодержец внимательно следил за ходом австро-французской войны. Он знал, что войну начала Австрия и, стало быть, Россия просто обязана по Эрфуртской договорённости выступить на стороне Франции, но не спешила выполнить свои обязательства. Лишь 18 мая, уже после того как Наполеон занял Вену, Александр приказал выступить в поход трём своим дивизиям численностью до 32 тыс. человек[656]. Командовать ими был назначен генерал князь Сергей Фёдорович Голицын — более придворный, чем военный (племянник фельдмаршала 3.Г. Чернышева, женатый на племяннице светлейшего князя Г.А. Потёмкина), с 1794 г. ни в каких военных действиях не участвовавший. Он и теперь (явно с одобрения царя) воевать не спешил. Только 3 июня войска Голицына перешли границу, а далее «с каждым днём их переходы делались короче, зато стоянки продолжительнее. Через каждые три дня они отдыхали по меньшей мере день, как будто все их усилия были направлены к потере времени. Их отряды блуждали наудачу, выбирая всегда самый длинный путь и заботясь о том, чтобы заблудиться»[657]. После Эсслинга Александр I, вероятно, как и Фридрих-Вильгельм III, ждал «ещё одной победы Австрии». «Они все, — с раздражением говорил тогда Наполеон генералу Р. Савари о феодальных монархах, — назначили себе свидание на моей могиле, да не смеют собраться»[658]. Вся российская помощь Наполеону в кампании 1809 г. выразилась в том, что между одним из отрядов Голицына и австрийцами «произошла (и то по ошибке) лишь одна ночная стычка (с австрийской стороны погибли 3 человека)»[659].
