Сейм был открыт 16 мая, и на открытии Император произнес напутственное слово. Среди прочего он сказал: «Пять лет протекло со времени вашего последнего собрания. Причины, не зависевшие от моей воли, помешали мне созвать вас раньше, но причины этого запоздания, к счастью, миновали, и сегодня я с удовольствием вижу себя окруженным представителями народа».
Сопровождавший Императора граф А. Х. Бенкендорф описал впечатления от нового пребывания в Варшаве: «Вообще в Царстве ничего не изменилось, кроме разве того, что были еще недовольнее самовластием Цесаревича (Константина Павловича
Самодурство Константина Павловича, его нетерпимость к чужому мнению, его несдержанность и грубость немало способствовали распространению недовольства. Но это был скорее повод, чем причина, которая коренилась в многовековой вражде Польши по отношению к России.
Бенкендорф привел весьма показательный в этом смысле случай. Однажды к Царю прибыл некий человек во фраке и передал приглашение одной светской дамы «остановиться в ее поместье». Естественно, что приглашение было любезно отклонено. Прошло несколько дней, и во время поездки по Царству Николая Павловича на берегу Вислы ожидала та самая престарелая дама, которая «звала Царя в гости». Имя ее было хорошо известно в Польше: княгиня Изабелла Чарторыжская (1743–1835). Она являлась матерью пресловутого министра иностранных дел России, а затем главы польского мятежного правительства князя Адама.
Чопорная и страшная, как смерть, княгиня сама подошла и повторила приглашение. Государь со всей учтивостью и любезностью поблагодарил и объяснил, что не имеет никакой возможности принять приглашение, так как у него «совершенно нет времени». Старуха начала настаивать, а когда стало ясно, что не добьется своего, то громко, во всеуслышание произнесла: «Ах, Вы меня жестоко огорчили, и я не прощу Вам этого вовек».
Старая княгиня, как и многие другие польские аристократы, явно страдала манией величия. Она не могла оценить великодушие, явленное ей. Повелитель огромной Империи вышел к ней из экипажа, сняв головной убор, разговаривал почти полчаса, благодарил и подробно объяснил причину своего отказа. В ответ же раздались почти проклятия.
Естественно, что княгиня Изабелла, несмотря на свой преклонный возраст, оказалась на стороне восставших. Родовое тщеславие и непомерные амбиции старой аристократки потом получили хоть и опереточную, но некую сатисфакцию. Когда ее сын Адам после провала мятежной авантюры добежал до Парижа и разместился в отеле «Ламбер», то группа приспешников провозгласила его «королем»…
17 (29) ноября 1830 года в Варшаве началось восстание. Группы вооруженных заговорщиков напали на дворец Наместника, которому в последний момент удалось бежать. Уже на следующий день весть достигла Петербурга, а первое подробное сообщение Константина Император получил 25 ноября. В нем извещалось, что в Варшаве произошла резня всех, кто сохранял верность России. Были убиты военный министр генерал Маврикий Гауке, граф Станислав Потоцкий, генералы А. А. Жандр, Трембицкий, Брюмер, Новицкий и многие члены польского правительства. Польская армия почти целиком перешла на сторону восставших.
Константин Павлович спасся, но показал свою абсолютную административную неспособность. Он вывел из Варшавы русские войска и сам отпустил к мятежникам всех польских офицеров.
В Варшаве образовалось «временное правительство» во главе с Адамом Чарторыжским и профессором Виленского университета Иоахимом Лелевелем (1786–1861).
Николай Павлович не столько был удивлен, а скорее возмущен поведением вчерашних своих подданных. Для него не существовало «неясности» во всем этом деле. Мятеж, клятвопреступление, убийства должны быть пресечены, а зачинщики должны быть наказаны по всей строгости закона. Как и в случае с мятежом 14 декабря, в данном случае так же было ясно, что вся эта «польская антреприза» возникла благодаря «нежности сердца» Императора Александра Павловича. Однако Император Николай не позволил ни звука укора тому, кто пребывал уже в мире ином.
Не был подвергнут критике и брат Константин, обосновавшийся за пределами Польши и ждущий «указаний», но при этом все время посылавший в Петербург послания с увещеваниями «решать дело миром».
Николай Павлович готов был решать дело подобным образом, но только при одном условии: добровольном прекращения мятежа и суда над зачинщиками. Он отправил в Варшаву особый Манифест, давая мятежникам время опомниться, чтобы избежать крайних мер. Его вердикт был бескомпромиссным: «Первый пушечный выстрел, сделанный поляками, убьет Польшу».
