Николай Павлович вступил на Престол, имея в арсенале комплекс проблем, напрямую связанных с Польшей. Он сам не раз говорил и писал, что не «любил поляков». Это высказывание потом бессчетное множество раз приводили, находя в этом чувстве объяснение «жесткостей» по отношению к Польше. Что касается «жестокостей», то об этом речь пойдет чуть ниже. Пока же уместно заметить, что «любовь» или «нелюбовь» Императора-Человека никогда ничего не определяла в деятельности Правителя.
Верный долгу, присяге, чести и раз данному слову, он не понимал и не принимал душой все формы моральных отступлений.
В 1837 году Николай Павлович признавался барону М. А. Корфу: «Сначала я никак не мог вразумить себя, чтобы можно было хвалить за честность, и меня всегда взрывало, когда ставили это кому-то в заслугу, но после пришлось поневоле свыкнуться с этой мыслью».
Честность – производное от «чести», а если у человека или группы людей этого нет, то как же можно было им поручать сколько-нибудь значимое дело, как им можно было верить на слово? Хотя Государь и «свыкся» с несовершенством человеческой натуры, но бесчестность так и считал всю жизнь формой страшного морального падения. Это касалось многого и многих, в том числе и Польши.
Он не мог принять все эти бесконечные панские «кульбиты», все уловки и ухищрения, к которым прибегали «ясновельможные паны», чтобы во имя своих интересов обманывать всех, невзирая на лица. Императора Александра, который как раз «любил Польшу», им удавалось не раз красивыми словами и хвалебным пустословием обвести, что называется, вокруг пальца.
Чего стоил только случай с князем Адамом Чарторыжским (1770–1861), который настолько «очаровал» Императора Александра Павловича, что тот сделал его руководителем всей иностранной политики Империи. Затем этот князь занимался антирусскими инспирациями с Наполеоном, а в 1830 году возглавил мятежное правительство в Варшаве. И потом не успокоился. Сбежав в Париж, там много лет был деятельным и непримиримым врагом России, всем и каждому рассказывая, как он много лет «обманывал Русского Царя».
Николая Павловича хитростью и лестью нельзя было очаровать и парализовать; он не хотел принимать химеры за реальности. Именно в польском вопросе Николай I явил тот спокойный реализм и бесстрастную трезвость, которых ему порой не хватало в отношении Пруссии, но особенно – Австрии.
Взойдя на Престол, Николай Павлович опубликовал особый Манифест, обращенный к полякам. В нем говорилось, что все «учреждения, данные вам блаженной памяти Императором и Королем Александром I, останутся без изменений. Я обещаю и клянусь перед Богом соблюдать конституционную хартию». Фактически почти пять лет Николай I был одновременно и Самодержцем Всероссийским, и Конституционным Монархом[120]. В этом своем последнем качестве он вел себя практически безукоризненно. Он был неколебимо верен клятве, от которой его и освободили польские инсургенты.
Либеральный историк А. А. Кизеветтер не мог ни в какой форме «симпатизировать» Императору Николаю I, однако вынужден был признать: «Николай Павлович воспользовался первым случаем для того, чтобы формально уничтожить польскую конституцию. Но тем не менее важно отметить, что, пока эта конституция не была уничтожена, Николай Павлович, при всем стремлении к безграничной полноте своей власти, считал для себя обязательным точное соблюдение конституционных форм».
Либеральный историк забыл об одной «мелочи»: конституцию 1815 года уничтожил все-таки не Николай Павлович, а лидеры восстания 1830 года. Император потом лишь принял этот факт как очевидность.
В «Конституционной хартии» имелся один важный пункт, гласивший: «Все Наши наследники по престолу Царства Польского обязаны короноваться Царями Польскими в столице, согласно обряду, который будет Нами установлен, и приносить следующую клятву: „Обещаюсь и клянусь перед Богом и Евангелием, что буду сохранять и требовать соблюдения Конституционной Хартии всею Моею властью“».
У Николая Павловича не возникало вопроса: выполнять или нет данное требование. Конечно, его следовало исполнить. Проблема возникала в формах и характере принесения клятвы, так как все эти позиции при «Александре Благословенном» законодательно не были прописаны.
Сохранился рассказ о беседе Императора Николая с министром финансов Царства Польского князем Франциском-Ксаверием Любецким (Друцким-Любецким; 1779–1846). Николай Павлович тогда поставил чрезвычайно волновавший его вопрос:
«Понимаю, что, короновавшись уже Императором Русским, я должен еще короноваться и Королем Польским, потому что этого требует ваша конституция, но не вижу, почему такая коронация должна быть непременно в Варшаве, а не в Петербурге или в Москве: ведь в конституции сказано глухо, что этот обряд совершается в столице».
Ответ аристократа все водворил на свои места. «Так точно, – заметил не без иронии князь, – и нет ничего легче, как исполнить Вашу волю; стоит только объявить, что конституция, в которой это постановлено, распространяется и на русские Ваши столицы».
