Император не только «написал сценарий» для других, но ясно обозначил собственную. «После я на коленях прочту то, что читается Государем при этом случае. В заключение молебствие по обряду католической церкви и – все. Далее большой обед, на следующий день бал с польскими дамами. После того как я уже включил формулу присяги в Манифест о восшествии на Престол, я считаю бесполезным и неподходящим повторять, тем более что молитва при коронации великолепна и представляет собой род клятвы, приносимой Монархом Богу, а не людям».
Константин не согласил с этим, он призывал Императора провести церковную церемонию в католическом соборе. Николай Павлович не считал, что это требуется, так как он уже короновался в Москве, в том числе и как «Царь Польский». Он вообще не хотел, чтобы польский католический епископат принимал в процедуре варшавской коронации сколько-нибудь заметное участие. Кроме того, он категорически был против новой общей присяги, так как «присяга не может быть повторяема ни Государем, ни подданным».
В этом отношении он буквально следовал положению Конституционной хартии, налагавшей лишь одно обязательство: принесение присяги коронующимся Польской Короной. Все остальное, в том числе и процедура коронации, находилось за пределами писаного норматива; это была безраздельная компетенция Императора Всероссийского.
Коронация состоялась 12 мая 1829 года в Варшаве. Это стало «мучением» для Николая Павловича. Конечно, не сама процедура, а сопутствующая ей атмосфера лжи. Он видел, прекрасно знал и понимал, насколько все в Польше пронизано, пропитано антирусскими настроениями, насколько поляки не способны оценить благородные шаги и меры России. Только обиды, претензии, злость и ненависть без конца…
Император прибыл в Варшаву 5 мая 1829 года. Примас (первенствующий епископ), окруженный духовенством, ожидал Николая Павловича на паперти церкви францисканцев. Выслушав молитву, Император принял святую воду. Через неделю, 12 мая, в Королевском зале сената Монарх короновался Польской Короной. Примас трижды произнес «Vivat rex…», но в зале стояла гробовая тишина. Никто из поляков не повторил этого возгласа, хотя они обязаны были это сделать.
После этого Государь отбыл в собор Святого Иоанна, где был отслужен благодарственный молебен, а затем отбыл в свою резиденцию – Королевский дворец. Потом выяснилось, что группа заговорщиков намеревалась убить Русского Царя или в Королевском замке, или в соборе, но им не удалось этого сделать по причине хорошей работы русской полиции.
Сопровождавший Царя А. Х. Бенкендорф в тот день записал: «Возвратившись во внутренние комнаты, Государь послал за мной. При виде моего духовного смущения он не скрыл и своего. Он принес присягу с чистыми помыслами и с твердою решимостью свято ее соблюдать. Рыцарское его сердце всегда чуждалось всякой затаенной мысли».
Николай I пробыл в Польше после коронации еще двенадцать дней. Были приемы, балы, встречи, парады, но не было главного – не было радости. Он чувствовал себя чужим в этом краю. Покидал Польшу с чувством досады и с тяжелыми предчувствиями. Как потом заметил, «то, что ложно в основании, не могло продержаться долго». Статус «полунезависимости» ничего не решал и никого не удовлетворял, и, как констатировал Император в 1831 году, «при первом же толчке здание рухнуло».
Казалось бы, ну чем поляки недовольны? За время существования «Царства Польского», всего за полтора десятка лет, Польша преобразовывалась во всех отношениях. Он помнил свою первую поездку по этим землям еще в юности: кривые дороги, убогие хижины, нищета вокруг и во всем.
Теперь же и дороги не хуже германских появились, и фабрики росли с неимоверной быстротой. Благодаря общности территории польские купцы и промышленники зарабатывали на сбыте своих товаров в России многомиллионные барыши. Население росло с неимоверной быстротой: за пятнадцать лет общая численность его возросла с 3 до 4 миллионов человек, а население столицы – с 80 до 150 тысяч. Варшаву же вообще было трудно узнать: грязный, обшарпанный город превращался в европейскую столицу. И все это под сенью Империи.
Николай Павлович потом писал, что «Империя несла все тяготы своего нового приобретения, не извлекая из него никаких иных преимуществ, кроме нравственного удовлетворения от прибавления лишнего титула к титулам своего Государя».
Невзирая на опасения и предчувствия, Николай Павлович неукоснительно следовал долгу и букве «Хартии» Царства Польского. В мае 1830 года он опять приехал в Варшаву для открытия занятий сейма. Брат Константин призывал его этого не делать, называя данное собрание «нелепой шуткой». Император же придерживался иной точки зрения. Как он говорил, «мы существуем для упорядочения общественной свободы и для подавления злоупотребления ею».
