Естественно, Император прекрасно понимал, какая столица имеется в виду в «Хартии», но он до последнего надеялся, что ему удастся избежать второго унизительного «коронационного акта». Так как процедура не была законодательно расписана, то Императору предстояло решать, как она будет протекать.
Николай Павлович решил все это подробно обсудить со старшим братом Константином Павловичем, который не только постоянно жил в Варшаве, но так и остался носителем титула «Цесаревич», хотя уже давно никаким наследником не являлся.
Константин придерживался точки зрения, что коронация в Варшаве должна быть обставлена со всем имперским величием и блеском. В то же время Николай I считал, что все это следует провести с возможно меньшей помпезностью, что торжество уместнее интерпретировать как местное, «семейное событие».
В июне 1826 года Император писал Константину: «Я очень стою за то, чтобы все это произошло с возможно меньшими церемониями; религиозная церемония, разумеется, совершенно немыслима… Чем меньше будет фарсов, тем более я буду доволен».
В конце августа того же года продолжил свои размышления: «Вот что я предлагаю: я уже ранее принес присягу, установленную законом; я дал ее по собственному побуждению и добровольно, как лучшее доказательство искренности моих намерений относительно польских подданных Императора и Короля[121]. Этим я считаю себя выполнившим по отношению к ним все то, что статья Хартии вменяет мне в обязанность по части формы; что же касается обряда коронования, то всякая церемония, какую я сочту за благо принять, получит силу закона; таким образом, если я созову чрезвычайный сейм, повторю уже принесенную мною народу присягу и затем предпишу отслужить благодарственное молебствие по римскому обряду под открытым небом, чтобы избежать богослужения в соборе и чтобы при молебствии могли присутствовать войска, я думаю, этого будет достаточно…»
Брат Константин так не считал; он к тому времени настолько «ополячился», что ставил польские интересы выше достоинства Русского Царя[122]. Он, например, настаивал на расширении территории «Царства Польского» за счет других губерний. Подобное намерение вызвало мягкий по форме, но твердый по смыслу отпор со стороны Императора.
«Пока я существую, – писал он Константину 24 октября 1827 года, – я никак не могу допустить, чтобы идеи о присоединении Литвы к Польше могли быть поощряемы, так как, по моему убеждению, эта вещь неосуществимая и которая могла бы повлечь за собой для Империи самые плачевные последствия».
Вскоре «дискуссия» по этому поводу между братьями временно прекратилась: другие первоочередные дела и заботы поглотили внимание.
Борьба греков против турецкого господства привела к массовому истреблению греческого населения, что не могло оставить Петербург равнодушным. По инициативе России возникла коалиция трех держав – России, Англии и Франции, выступившая против Османской Империи.
В октябре 1827 года в Наваринской бухте (юго-западнее полуострова Пелопоннес) объединенная коалиционная эскадра полностью разгромила турецкий флот. Однако это не заставило султанское правительство предоставить Греции автономию, на чем настаивали союзники.
В начале 1828 года начались наземные сражения между русскими и турецкими войсками в районе Дуная, на Балканском полуострове и в Закавказье, закончившиеся разгромом Турции и заключением в сентябре 1829 года Андрианопольского мира.
В результате войны к России отошло восточное побережье Черного моря, проливы Босфор и Дарданеллы объявлялись открытыми для торговых судов всех стран. Турция признавала автономию Молдавии, Валахии и Сербии.
По настоянию России Турция вынуждена была признать автономный статус греческих земель на юге Балканского полуострова, на основе которых в 1830 году соглашением великих держав – Англии, Франции и России – было образовано независимое Греческое государство[123].
Еще раньше войны с Турцией России с лета 1826 года пришлось вести войну с Ираном (Персией), закончившуюся в феврале 1828 года подписанием Туркманчайского мирного договора, в соответствии с которым к России отошла Восточная Армения вместе с Ереваном.
В 1829 году Николай Павлович возвращается к проблеме «второй коронации». Невозможно было дальше держать проблему в «подвешенном состоянии». Теперь его представления были более определенными. Он уже не связывал две коронации, смирившись с необходимостью следовать коронационному ритуалу во всей полноте. В письме Константину 18 марта 1829 года Император начертал план предстоящего события:
«Должностные лица и члены сейма соберутся в зале Сената; духовенство прибудет туда из собора процессией; в зале Сената будет устроен алтарь. Когда все будут в сборе, мы явимся; я возложу на себя корону, после чего надену на мою жену цепь ордена Белого Орла. Затем епископ при общем коленопреклонении прочтет молитву, полагающуюся у нас при короновании, с необходимыми изменениями».
