Прошло пятнадцать лет, и итоги оказались неутешительными. Хотя союз старых монархий казался нерушимым, Пруссия и Австрия «неоднократно уклонялись от буквального смысла или основных начал, служивших краеугольным камнем союзных трактатов». После смерти Александра Павловича положение стало еще заметнее меняться, «и мы увидели вскоре, что Австрия одновременно с прекраснейшими заверениями обнаружила свои задние мысли; правда, Пруссия оставалась верной нам более долгое время, но между личными отношениями к Королю и отношениями к его министерству сказывалась явная разница».
1830 год стал временем потрясения тех основ и принципов, на которых зиждился Священный союз. В июле произошла революция во Франции, в августе – сентябре восстала Бельгия, ранее входившая в состав Королевства Голландия.
Императора чрезвычайно озаботили события во Франции. В 1824 году там на Трон взошел Карл X (1757–1836), который пышно короновался в Реймсском соборе 29 мая 1825 года. Но власть Бурбонов после Реставрации 1814 года была ограничена конституцией (Хартией), и предшественник Карла, Король Людовик XVIII (1755–1824), ее неукоснительно соблюдал. Существовал двухпалатный парламент, одна половина которого – Палата депутатов – избиралась населением, а другая – Палата пэров – назначалась Королем.
На выборах в Палату депутатов преобладали представители антимонархических кругов. Тогда Карл X и его первый министр Полиньяк (1780–1847) решили совершить государственный переворот, ликвидировать конституцию и восстановить безраздельную власть Короля. 25 июля 1830 года появились знаменитые «ордонансы», отменявшие свободу печати, распускавшие парламент и назначавшие новые выборы по измененному избирательному закону.
Прошла всего пара дней, и весь Париж был охвачен восстанием. Король отправил в отставку Полиньяка, отменил «ордонансы», но поправить уже ничего было нельзя. Власти Короля больше не существовало. 2 августа Карл отрекся от Престола в пользу своего десятилетнего внука, герцога Бордоского, получившего королевское имя Генрих X. Роль регента при нем отводилась герцогу Орлеанскому Луи-Филиппу, тому самому, который когда-то так понравился молодому Николаю Павловичу.
Задуманная Бурбонами комбинация провалилась. Никто не хотел признавать Генриха, и Палата депутатов 7 августа предложила Трон Луи-Филиппу, представителю боковой ветви Династии Бурбонов. Через два дня состоялась гражданская церемония возведения во власть. Луи-Филипп принес присягу на верность конституции, подписал Хартию, и ему были вручены королевские регалии. Отныне он именовался Луи-Филиппом I, «королем французов».
События явились потрясением для всех европейских легитимистов и для первого из них – Русского Царя. Когда известие о свержении Карла X достигло Петербурга, Николай Павлович заявил сыну Александру: «Вот, сын мой, тебе урок! Ты видишь, как наказываются цари, нарушающие свою присягу!» Законы надо соблюдать. Их обязаны исполнять все, но особенно тот, кто первым стоит на их страже, – монарх. Если же он потакает беззаконию, то оно в конце концов его покарает. Так и случилось во Франции.
Николай Павлович хорошо относился к Карлу X. Он знал, что когда тот еще носил титул герцога д'Артуа, то проявил себя смелым, бесстрашным борцом против революции, знал, что Король Карл – истинный христианин, неукоснительно соблюдающий все обряды Католической Церкви. Однако его нетерпимость в политике внушала опасения.
Король преследовал бывших наполеоновских генералов, настоял на принятии закона о компенсации роялистам, потерявшим свое имущество в ходе революции, распустил Национальную гвардию. И еще немало делал для того, чтобы перечеркнуть и вытравить из памяти все, что было связано с революцией и Наполеоном.
Царь искренне был обеспокоен такой безоглядной политикой: историю нельзя ведь «переписать» заново. Надо приспосабливаться к новым условиям, а не делать вид, что последних десятилетий в истории Франции как бы и не существовало.
Особенно обострилась обстановка с начала 1830 года, о чем Император был хорошо осведомлен. Русский посол в Париже граф К. О. Поццо ди Борго (1768–1842) несколько раз передавал Королю устные и письменные призывы Николая I к «сдержанности», к «разумной умеренности».
Когда Король пал, то его представитель в Петербурге барон Поль Бургуэн прибыл к Царю в состоянии смятенных и безрадостных чувств. Царь не скрыл и своих. «Если бы во время кровавых смут в Париже, – признавался Император, – народ разгромил дом посольства и обнародовал бы мои депеши, то Вы были бы поражены, узнав, что я высказывался против государственного переворота, удивились бы, что Русский Самодержец поручает своему представителю внушить конституционному королю соблюдение учреждений, утвержденных присягой».
