Императора не задевали лично против него направленные обиды и оскорбления. Но он не мог спокойно взирать, когда, по его словам, «в лице моем могли обижать Россию». Николай Павлович с величавым спокойствием взирал на «громы и молнии», которые метали в Париже и Лондоне враги России. Прекрасно понимал, что не дано этим злопыхателям и крикунам заставить Россию быть им услужливой.
В январе 1834 года, когда в Лондоне бушевал очередной приступ антирусской истерии, писал И. Ф. Паскевичу: «Последние наши лондонские вести гораздо ближе к мировой, и даже кажется, боятся, чтоб я не рассердился за прежние их дерзости. Отвечаем всегда им тем же тоном, то есть на грубости презрением, а на учтивости учтивостью, и, кажется, все этим и кончится».
Самодержец прекрасно осознавал стратегическую несокрушимость России. Ну, если нападут враги во главе с Англией, ну, обстреляют некоторые города и порты, сожгут такие центры, как Кронштадт, Одесса, Севастополь, дальше-то что? Император знал, что главный козырь в таком случае все равно останется в руках России. Он объяснил какой: «В 29 дней марша наши войска займут Босфор и Дарданеллы!»
За двадцать лет до начала Крымской войны Русский Царь как бы составлял «сценарий» развития событий в случае нападения западноевропейской коалиции. Одного не предусмотрел невозможность воспользоваться тем самым главным «козырем».
Ему и в голову не могло прийти, что «русскому маршу» на Босфор воспрепятствуют не Лондон и Париж, а партнер по Священному союзу, его «брат» и «сын» Австрийский Император Франц-Иосиф. Помощь Царя Австрийскому Императору О. Бисмарк потом назовет «преувеличенным рыцарством».
В том 1854 году окончательно ушли в небытие все призраки Священного союза, рухнули последние надежды и у Царя на возможность христианизировать межгосударственные связи и международные отношения. Для того чтобы рассеялись романтические иллюзии, понадобились годы и череда горьких разочарований…
Дипломатические и политические неудачи не могли изменить нравственные представления Русского Царя. Он оставался верен раз и навсегда данному убеждению: чистота помыслов, высокое бескорыстие, высота устремлений все равно должны оставаться ориентирами и в международных делах. Да, немногие способны это оценивать и признавать, но так всегда бывало в истории.
Возвышенные порывы редко ведь когда признаются. На таких людей часто смотрят в лучшем случае как на «чудаков», их считают неразумными, их обманывают, третируют, шельмуют. Однако истинную чистоту нельзя затуманить, невозможно заменить чем-то другим. Перед глазами был яркий и близкий пример – Император Александр I.
Он, победитель Наполеона, «спаситель Европы», в первое время был объектом славословий. Его превозносили даже французы. Русская армия вошла в Париж как дружественная сила: ни мести, ни грабежей, ни насилий. Император категорически выступил и против всякой контрибуции. Россия в лице своего Царя прощала и забывала обиды.
Подобное беспримерное великодушие недолго оставалось в центре внимания. Минуло всего несколько лет, и об этом в Западной Европе уже никто не хотел вспоминать; это совершенно не соответствовало философии, господствующей в системе международных отношений. Право силы и лицемерие задавали тон. Россию же было принято изображать «азиатским монстром», который нес лишь «угрозу Европе».
Возмущенный европейским фарисейством А. С. Пушкин в 1831 году написал стихотворение «Клеветникам России», где восклицал:
Когда случились события в Польше в 1830–1831 годах, то уж тут начался просто пир антирусизма. Сколько лживой чепухи написали и наговорили по поводу России и русских! Польские мятежники, начавшие кровавую резню, превозносились как «герои», им прощали все, русским же ничего не прощали и обвиняли даже в том, в чем те повинны никогда не были. Память о «спасении Европы» была вычеркнута из политического обихода.
Николай Павлович читал многие издания, выходившие в Англии и во Франции, регулярно получал информацию о настроении умов в Европе и по дипломатическим каналам. Постоянно поражался: как у людей язык не отсохнет столько лгать, почему люди, в том числе из круга политиков, не хотят видеть очевидное и слышать явное, отдавая предпочтение недобросовестному и лживому. Он не раз озадачивался этими вопросами, но никто ему ничего внятно объяснить не мог.
