Николай Павлович, который постоянно ездил по стране, непременно посещая и святые обители, не мог проследовать мимо известного Юрьева монастыря. И он там оказался 24 мая 1835 года. Визит стал нежданным и негаданным. Император всегда хотел бывать в церквах и монастырях без лишней помпы, без нудных ритуалов. Так случилось и в этот раз. После поездки в Тверь, Торжок и Новгород возникло намерение побывать в Юрьевом монастыре.
Верный спутник Царя А. Х. Бенкендорф свидетельствовал: «Никто не ожидал приезда Государя; в монастыре все было тихо, и мы, не встретив ни души, вошли в главный его собор; там молился один монах. Государь, также помолившись, осмотрел великолепные ризы на иконах, и только при выходе его из собора разнеслась по монастырю весть, что в стенах его – Император». Краткая запись Бенкендорфа не передает то смятение, которое испытала братия и настоятель при подобном известии. Фотий потом в сердцах восклицал в письме графине Орловой, что Государь прибыл «яко тать в нощи».
Император прибыл рано утром, вошел в монастырь не через главные ворота, а со стороны конюшен, через «черный ход», внимательно осмотрев все хозяйственные службы. Монахов нигде видно не было, и он направился в собор Воздвижения Креста, где помолился и приложился к образам. Затем гулял по садам и любовался разливом реки Волхов.
Тут-то и началась суматоха. Как писал потом Фотий, весть о том, что Царь в монастыре, всех подняла на ноги и братия, «как юродивые девы, вскочили сретать земного жениха». При этом бросились не в собор, где надлежало готовиться к церковной службе, а, как писал Фотий, направились к Царю «веселыми ногами, с радостными сердцами и цветущими лицами».
Архимандрит тоже «побежал» к Царю, но не благословил его. Как заметил Бенкендорф, «Фотий, со своей стороны, так растерялся, что позабыл обо всех почестях, воздаваемых в подобных случаях».
Вскоре прибыла и графиня А. А. Орлова, появление которой в мужской обители могло показаться предосудительным, если бы, как заметил глава Третьего отделения, «репутация графини не ставила ее превыше всякого подозрения». Царь подробно осмотрел больницу, хозяйственные службы, сады и нашел, что все содержится превосходно.
Настоятелю было задано немало вопросов и о времени создания обители, о наиболее чтимых иконах, о составе и численности братии. Затем Император опять вошел в собор и пожелал, чтобы была отслужена ектения. Службу совершал иеромонах, а Фотий находился рядом с Государем. Особенно понравился хор, и Николай Павлович сказал архимандриту, что «пение стройное, приятное, мелодия превосходная – жалко, подладить не могу». После службы, получив благословение Фотия, Монарх покинул Юрьев монастырь.
История посещения Императором Юрьева монастыря на этом не закончилась. Николай Павлович, всегда неукоснительно соблюдающий предусмотренные регламенты, не мог не заметить целый ряд упущений. Через несколько дней Фотий был вызван в Синод, где ему было заявлено, что Государь нашел в монастыре отменное благоустройство, но лично архимандрит допустил отступления от должного порядка.
К числу таких прегрешений относились: не служил сам ектении, не подносил к целованию креста, при осенении крестным знамением не поцеловал руку у Государя, протягивал сам руку Царю для целования, был одет, вместо черной, в фиолетовую рясу.
Синод нашел в этом проявление «непочтения» в Самодержцу и постановил: Юрьевского архимандрита «отдать под начало наместнику Александро-Невской лавры Палладию, дабы он научил и вразумил его, как должно встречать Царствующих Особ»…
Николай Павлович умел ценить то, что значимо и важно в силу исторической традиции, сложившихся представлений. Особенно тут приоритетны исторические и духовные святыни, на которых веками стояла Россия и на которых она должны опираться и впредь. Народ и страна, не имеющие святынь, не желающие чтить прошлое, обречены на гибель. Не может стоять крепко дерево, лишенное корней, а ведь святыни и являются тем фундаментом, почвой, тем корнем, тем живительным соком, которым питается настоящее и будущее.
Во время посещения Цесаревичем Александром Москвы летом 1837 года Император писал ему о московской старине: «Крутицкий монастырь давно до меня уничтожен, восстановить церковь будет и легко, и прилично; но многое, что пропало, происходит от разорения в 1812 году; и не стало бы способов все привести в первобытное состояние, даже в Кремле многие церкви и ныне в жалком положении, и хотели их уничтожить, чему, однако, я воспротивился и велел их постепенно исправить и устраивать».
Тяга Николая Павловича к истинному, исторически подлинному порой приводила к противоречиям с церковными иерархами. Художник Ф. Г. Солнцев вспоминал, что когда он, по заданию Царя, проводил ремонтные работы в Киевской Софии, то там, под слоем многовековых наслоений, открылась первозданная фресковая живопись. Когда сообщил о том Монарху, то тот распорядился: «Открой мне это».
