Проявленное графом Н. А. Протасовым рвение по «улучшению» и «благоустройству» принимало порой карикатурные формы: например, воспитанников училищ и семинарий одно время заставляли на трапезу и даже в церковь ходить строем! Однако в общем и целом положение стало бесспорно меняться. Несравненно качественнее стали условия содержания: улучшилось питание, классные комнаты достаточно освещались, столы и стулья перестали напоминать рухлядь; учащиеся теперь получали бесплатно единообразную одежду. Впервые появились и общие, единые для всех программы обучения.
В 30-х годах начался перевод преподавания с латинского языка на русский, а латынь везде, в том числе и в академиях, заняла место лишь одного из предметов.
В 1840 году Николай I утвердил «Новые правила» преподавания в семинариях, в которых нашли отражение некоторые мысли Протасова, высказанные архимандриту Никодиму двумя годами ранее. Теперь основными дисциплинами для сельского пастыря признавалось богословие и гомилетика[153]. Общеобразовательные курсы были сокращены, зато были добавлены новые «полезные предметы»: основы медицины, крестьянского хозяйства и естествознание.
После 1840 года программа семинарий оставалась очень широкой, а потому говорить о каком-то «обскурантизме» могут лишь пристрастные авторы. Курс обучения включал следующие дисциплины: логику, психологию, русскую литературу, всеобщую светскую историю, алгебру, геометрию, физику, естествознание, народную медицину, латинский и греческий языки, гомилетику, библейскую историю, литургику, библеистику, церковное право, историю Русской Церкви. Кроме того, изучались еще древнееврейский, французский и немецкий языки, нравственное богословие, неправославные вероисповедания.
Как уже упоминалось, при Николае Павловиче Русь-Россия начала обретать новые ориентиры во внешнем мире – ориентиры, никак напрямую не связанные с миростоянием великой державы, а вызванные исконными православными чаяниями и устремлениями. Здесь особое место принадлежит Святой Земле.
В 1850 году поэт Ф. И. Тютчев написал стихотворение «Пророчество»:
Для Тютчева Восток – это прежде всего Церковь, это духовные начала, исток и смысл. Это «Правда» и «Идеал». Это «Константинополь» – заветная мечта и образ вселенского центра Священной Империи. Святая София Цареградская – первый православный храм в мире, таковым навсегда и оставшийся.
Тютчев явно был знаком с многочисленными православными пророчествами о возрождении христианского Константинополя. Он предощущал этот великий акт исторической справедливости, видя русского Императора в образе всеславянского (всеправославного) водителя мира. Тут, как и в ряде других тютчевских текстов, много чувства, масса духовных аллюзий, но нет и намека на политический практицизм. Своей мечтательной искренностью, своим эсхатологическим чаянием поэт напоминал Николая I, который, по другим обстоятельствам, но тоже не раз испытывал свою «чужеродность» в мире бездушных людей и вещей. Однако было и важное расхождение: Император не грезил о Константинополе; ему совершенно была чужда идея «всеславянского царства». После того как прочитал стихотворение Тютчева в журнале «Современник», отчеркнул две последние строки и распорядился: «Подобные фразы не допускать».
В отличие от Тютчева Императора можно с полным правом назвать «творцом истории». Но одновременно, «творя события», Николай Павлович в куда большей степени, чем его замечательный современник, был и заложником истории.
Николай Павлович ощущал как бы двухмерность истории. Одна – текущая, зримая, близкая, проходящая; и другая – великая, высокая, вечная история, начавшаяся с Христа, Священная История. И так получалось, что оба столь разных исторических мира, несопоставимые по значимости восприятий, фокусировались и переплетались в пресловутом «Восточном вопросе».
Борьба России за Восток, в отличие от того, что говорили и писали о Николае Павловиче его многочисленные критики и тогда, и потом, – это совсем не «имперская экспансия», а устремление души убрать мерзость запустения, изгнать богомерзкие дела с тех мест, с тех незабвенных святынь, навсегда озаренных Жизнью Спасителя. В этом чистом христопреданном порыве своей души Самодержец на вершине Имперского Олимпа был одинок.
