В конце концов, после длительных «рассуждений», решение состоялось. Устанавливался постоянный и обязательный курс: три рубля пятьдесят копеек ассигнациями за серебряный рубль. Постепенно правительство начало изымать из обращения ассигнации, заменяя их новыми бумажными деньгами – кредитными билетами, которые можно было обменивать на серебряную монету в соотношении 1: 1.
В России утвердилась система серебряного монометаллизма, обеспечивавшая на определенный период финансовую стабилизацию и способствовавшая экономическому развитию. Русские вексельные курсы в конце 40-х – начале 50-х годов XIX века демонстрировали устойчивую повышательную тенденцию.
Так, высший курс на Лондон поднялся с 38 1/2 пенса в 1850 году до 39 1/2 пенса в 1853 году, а средние показатели за эти годы составили соответственно 38 7/6 и 38 2/3 пенса. Сходная ситуация существовала и с вексельными курсами на Париж, поднимавшимися в 1852–1853 годах до 412–413 сантимов, а в среднем державшимися на уровне 401–402 сантима.
В период царствования Николая I в России впервые было введено регулярное пенсионное обеспечение. В 1827 году Царь издал указ, гласивший, что человек, находившийся на государственной службе 35 лет, после выхода в отставку имел право на государственную пенсию. На нее мог рассчитывать лишь тот, кто прослужил весь срок без замечаний и нареканий («беспорочно»)…
Императору Николаю Павловичу Россия обязана еще одним великим, знаковым явлением: созданием русского национального гимна «Боже, Царя храни!». Это было событие национально-культурного значения.
Николая Павловича нередко изображают неким примитивным служакой, своего рода «унтером Пришибеевым» на Троне. Лучшей «музыкой» для него якобы была барабанная дробь или зов полковой трубы. Конечно, это злая карикатура, к подлинному человеку совсем не относящаяся.
В детстве он получил приличное музыкальное образование, учился играть на нескольких музыкальных инструментах, а на рояле умел неплохо исполнять несложные композиции. Естественно, что он никогда не демонстрировал свои «умения» публично, а о своих музыкальных «дарованиях» был весьма невысокого мнения. Исключение составляли лишь упражнения на трубе, с которой он выступал на «семейных концертах».
Но знатоки из числа тех, кто имел возможность лицезреть Николая Павловича во время танцев на балах и маскарадах, не могли не отметить, что он не только прекрасно владел танцевальной техникой, но и тонко чувствовал музыкальное произведение. Потому его движения всегда точно соответствовали музыкальному ритму, каждой ноте исполняемого произведения. Это свидетельствовало о том, что музыкальный слух у Самодержца наличествовал.
Трудно сказать, какие именно композиторы вызывали у него особую симпатию. У Александры Федоровны пристрастия были более определенными: Бетховен, Моцарт, Шуман, Лист, Мендельсон, Шопен. Когда Ференц (Франц) Лист исполнял свои произведения в Царской Семье, то порой на глазах Александры Федоровны бывали слезы.
Николай Павлович не был настолько же сентиментальным. Он слушал и Шумана, и Листа, но реагировал на эту великолепную музыку в исполнении гениальных пианистов значительно спокойней.
Император не раз бывал в Веймаре у своей сестры Марии Павловны – герцогини Саксен-Веймарской[75], являвшейся выдающейся ценительницей и покровительницей искусств. Там он видел и слышал ее друзей, посетителей ее художественного салона, к числу каковых относились Гёте и Лист.
Особо сильное впечатление произвел Гёте (1749–1832), беседы с которым он помнил всю жизнь. По настоянию Императора в 1826 году выдающийся немецкий писатель, поэт и мыслитель стал почетным членом Российской Императорской академии наук.
Уместно подчеркнуть, что Монарх имел достаточно высокое эстетическое чувство, чтобы уметь распознавать и оценивать также и национальные дарования. О А. С. Пушкине речь пойдет особо.
Николай Павлович сыграл заметную и, можно сказать, спасительную роль в судьбе Н. В. Гоголя. Первый раз такое случилось с его пьесой «Ревизор». Цензура категорически выступила не только против постановки, но и против публикации произведения, усмотрев в нем «недопустимые выпады» и «крамольные насмешки». Пьеса была разрешена к постановке на сцене Александринского театра лично Императором.
Премьера спектакля состоялась 19 апреля 1836 года и вызвала у многих оторопь. Ничего подобного еще публика не видела; никогда еще язвы русской действительности не обнажались с таким сатирическим мастерством и нелицеприятной беспощадностью.
Царь был на премьере, а выходя после спектакля, произнес во всеуслышание: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне – более всех!» Монарх понимал, что неустройства, глупости и пошлости уместно искоренять не только указами, приказами и инспекциями, но и талантливым словом.
