Воздух в кабинете был нестерпимо раскалён. Первое, что бросилось в глаза — обугленные края некогда роскошных гобеленов на стенах. Шёлковые нити почернели и скрутились от жара, превратив изысканные узоры в уродливые пятна. Мебель красного дерева покрылась сетью трещин, лак на поверхности письменного стола вздулся пузырями. В воздухе висел едкий запах горелой ткани и подпалённого дерева. Страшно было представить, сколько княжество тратило на замену обстановки кабинета после очередной вспышки ярости князя.
Тот нервно расхаживал по комнате, и с каждым его шагом температура, казалось, поднималась ещё выше. Тёмно-синий бархатный камзол князя уже обуглился по краям рукавов, а золотые пуговицы потемнели от жара. На вороте проступили бурые пятна — следы пота, который тут же испарялся от исходящего от тела правителя жара. Ковёр под ногами Веретинского дымился, источая едкий запах палёной шерсти, а в тех местах, где князь задерживался дольше обычного, оставались чёрные отпечатки подошв.
— Что тебе нужно, Михаил? — не оборачиваясь, бросил Веретинский.
Его голос звучал хрипло, словно горло было обожжено изнутри. В интонациях слышалось плохо скрываемое раздражение.
— Разве Курицын не объяснил, что все твои прежние дела теперь в его ведении?
Правитель остановился у окна, и Сабуров заметил, покрытые сажей оконные стёкла. Граф почтительно склонил голову, чувствуя, как защитный амулет в его руке нагревается, отражая волны жара. Тонкая энергетическая плёнка окутала его тело, создавая барьер против температуры, но даже сквозь защиту он ощущал, как пересыхают губы и першит в горле.
— Ваше Сиятельство, позвольте доложить о весьма деликатном вопросе, касающемся безопасности княжества, — граф выбрал слова с особой тщательностью, внимательно наблюдая за реакцией правителя. — Речь идёт о Прохоре Платонове.
Князь мгновенно замер. Его плечи напряглись, кулаки сжались так сильно, что костяшки пальцев побелели. Медленно, очень медленно он повернулся к собеседнику. Его глаза полыхали неестественным огнём — не метафорически, а буквально. В глубине зрачков плясали крошечные язычки пламени, а радужка приобрела оранжево-красный оттенок. Пальцы рук были окутаны пляшущими огоньками, которые то вспыхивали ярче, то почти гасли, отражая внутреннее состояние князя.
— Платонов? — голос Веретинского упал до опасного шёпота, от которого по спине Сабурова пробежали мурашки.
Затем князь взорвался:
— Этот проклятый выскочка? Мне уже сегодня утром доложили из канцелярии — его юрист подал официальный запрос на присвоение Угрюмихе статуса острога!
Аристарх Никифорович вскинул руки, и от его ладоней к потолку метнулись огненные всполохи. Языки пламени лизнули каменный свод, оставляя на нём чёрные следы копоти.
— Этот щенок совсем обнаглел! — рычал князь, расхаживая по кабинету всё быстрее, и каждый его шаг сопровождался вспышками пламени под ногами. — Статус острога? Для какой-то захолустной деревушки в Пограничье? Да он издевается надо мной!
Веретинский резко развернулся, и полы его камзола взметнулись, обнажив подкладку, которая уже начинала тлеть. Граф мысленно ликовал, сохраняя при этом выражение почтительной озабоченности на лице. Реакция получилась именно такой, на которую он рассчитывал. Государь терял контроль над собой с каждым упоминанием имени Платонова, а это открывало безграничные возможности для манипуляций.
— Позвольте напомнить обстоятельства его назначения, Ваше Сиятельство, — продолжил граф, старательно сохраняя невозмутимый тон. Капля пота скатилась по его виску, но он не решился вытереть её — любое резкое движение могло спровоцировать князя. — Мы отправили его в ссылку в Угрюмиху, присвоив титул воеводы. Однако для полноценного воеводства требуется не менее трёх поселений под управлением.
Князь сжал кулаки ещё сильнее, и пламя вокруг его рук разгорелось с новой силой, приобретая белёсый оттенок — признак экстремально высокой температуры. От жара начали плавиться серебряные чернильницы на столе, металл стекал блестящими каплями на обугленную столешницу.
— Я прекрасно помню, — процедил Аристарх Никифорович сквозь стиснутые зубы. Его лицо исказилось в гримасе ярости, на лбу вздулись вены. — Мы дали ему власть наместника, а налог заставили платить как воеводу. Он должен был сгинуть в той дыре, а вместо этого…
Князь резко повернулся к Сабурову, и от этого движения взметнулась волна жара. Граф невольно отступил на шаг, чувствуя, как защитный амулет в его руке становится обжигающе горячим. Взгляд Веретинского стал ледяным — странный контраст с полыхающим в глазах огнём.
— И я также помню, кто именно принял у этого щенка оплату налога, когда следовало его арестовать, — в голосе князя звучала неприкрытая угроза.
Сабуров почувствовал, как по спине, несмотря на жар, пробежала струйка холодного пота. Этот момент был критически важен — нужно было удержать внимание князя на Платонове, не дав ему переключиться на старые обиды. Михаил Фёдорович выпрямился, расправив плечи, и посмотрел прямо в полыхающие огнём глаза правителя.
