а от римского царя Августа 24, а от Августова отца 25 человек. Рюрик 4‑го колена от Пруса, а от Пруса был брат римскому царю Августу кесарю, а от Августова отца пятой человек[574].
Братство Пруса с Августом позволяло сконструировать безымянный образ их отца, от которого Иван IV занимал 25‑е место, то есть между ними, по этой логике, было «25 человек».
В архетипе «Сказания» было не четыре поколения между Рюриком и Прусом, а четырнадцать. Эти расчеты помогают установить происхождение легенды о Прусе. Четырнадцать поколений, отделяющих Гедимина от легендарного основателя литовской знати Палемона, находят аналог в генеалогическом введении Евангелия от Матфея, где по 14 поколений отделяет Авраама от Давида, Давида от Вавилонского плена и Вавилонский плен от Христа[575]. При этом, в отличие от генеалогии Гедимина, генеалогия Рюрика в «Сказании» совершенно не проработана, и ясно, что никаких усилий в этом направлении не предпринималось в Москве сознательно. Идею восхождения Рюрика к Прусу в архетипе «Сказания» можно, на наш взгляд, связать с прямым влиянием на данный архетип римской этиологии литовской версии[576].
В дипломатической практике впервые «Сказание» было использовано не позднее 1549 г. Запись ответа польско-литовской стороны в посольских книгах ни тогда, ни позднее вплоть до правления Стефана Батория не отражает того, насколько в Кракове и Вильно были осведомлены о московской имперской легенде в целом. На переговорах с посольством от Сигизмунда II Августа во главе с князем Стефаном Збаражским московская сторона продолжала давление на послов, отстаивая царский титул не римским прошлым, а чередой признаний, среди которых значимая роль была отведена, согласно литовскому отчету, королю Англии Филиппу, который назван был на посольском приеме у царя 30 января 1556 г. «цесарем»:
[И. М. Висковатый говорил, что Сигизмунд II Август Ивана IV] «не писал царом, мовечи: тым именем господарьским, которое он узыскал у себе, розведячи то широкими словы, и вказывали листы от королей хрестянских на паркгамину писаные, то ест от короля дацкого, от короля швецкого, от короля английского и от цесаря Филипа, иж его писано царем»[577].
Вполне вероятно, что среди «широких слов» звучали и аргументы из «Сказания о князьях владимирских», но послы Великого княжества Литовского относились к этим рассказам как к пустой болтовне. В наказе ответному посольству И. М. Воронцова в Корону и Литву в мае 1556 г. упоминалась преемственность российской власти
почен от Августа, кесаря римского, и до Рюрика, иже был господарем в Великом Новегороде[578].
На рубеже 1550–1560‑х гг. «Сказание» вновь служило московской власти в переговорах с патриархом Иоасафом II о признании царского титула Ивана IV, а затем было использовано при переработке перевода послания патриарха. Ни Прус, ни Прусская земля во всех этих случаях не упоминались. Предположительно, к этому же времени (ок. 1557–1561 гг.) относятся Вторая редакция «Сказания о князьях владимирских» и «Подлинный летописец царствующего града Москвы»[579].
Д. С. Лихачев отмечает, что до XVI в. в русской литературе не утвердилось «право на художественную „неправду“». Поворотным моментом стала маскировка литературной фантастики под бывшее, существовавшее или существующее:
Вот почему в XVI в., – пишет Д. С. Лихачев, – жанр «документа» как формы литературного произведения вступает в литературу одновременно с вымыслом[580].
