Император Святой Руси полностью

К началу 1560‑х гг. русская дипломатия постепенно раскрыла перед своими дипломатическими соперниками набор доказательств имперского происхождения своих государей. В переговорах с Сигизмундом II Августом декабря 1563 г. Иван Грозный привел почти весь арсенал своих исторических «империализмов», включая свое происхождение от Пруса и наследование Русским царством империи Октавиана Августа. На приеме в Москве посольства Ю. А. Ходкевича королевским представителям было объявлено, что Прус получил от своего брата города по берегу Вислы и вплоть до Немана:

Рюрик объявлен потомком Пруса в четырнадцатом колене, но число колен после Рюрика не указывалось. Это заявление вызвало подозрения, что московиты планируют поход на Вислу, чтобы отнять у короля Пруссию. Письменного ответа на исторические амбиции Москвы со стороны Сигизмунда II Августа не последовало. Правда, в том же 1563 г., еще накануне московских переговоров, король допустил к наследованию княжества Пруссии бранденбургскую линию Гогенцоллернов во главе с поддержавшим его в Ливонской войне герцогом Альбрехтом[588].

На этом фоне крайне любопытна переписка Ивана Грозного с верховным магистром Тевтонского ордена Вольфгангом Шутцбаром, введенная в научный оборот С. В. Полеховым. В своем послании от 14 июля 1563 г. верховному магистру царь предлагал Тевтонскому ордену поддержать войну против Короны Польской с целью отвоевать Пруссию для Ордена у польского короля[589]. Эти установки можно считать возвращением к проекту военного союза 1517 г., который и вызвал необходимость в Прусской легенде. Примечательно, что выход этой легенды на международную арену сопровождал тайные переговоры по реституции орденских владений в Пруссии.

К началу 1560‑х гг. Москва выдвинула уже множество однотипных историй о своих правах на пограничные земли. И каждый раз появление таких историй сопровождалось усилиями, направленными на их воплощение в жизнь: Казань с конца XV в. отождествлялась в Москве с Булгаром[590]; Молдавия и Валахия считались землями, на которых «бывали князья московские господарями молдавскими»[591]; Венгрия считалась наследницей летописной прикамской угры[592]; черкасы в Воскресенской летописи представлены потомками черных клобуков[593]; Астрахань сам царь в 1554 г. назвал переименованной Тмутараканью[594]; в 1558 г. московская дипломатия объявила, что, основав Юрьев, Ярослав Мудрый указал построить православные церкви в Юрьеве, Риге и Ревеле[595]. Умолчание о подобных исторических экскурсах угрожало их превращением в дипломатическую норму.

Отозвались ли московские имперские exempla за кулисами польско-литовской дипломатии?

На Люблинском сейме звучало предложение по примеру Волыни, Брацлавщины и Подляшья обособить от Литвы Жмудь и присоединить ее к Пруссии. Помимо свертывания территории Литвы в границы Руси это могло теснее связать Пруссию с владениями Ягеллонов и ограничить московские притязания на восстановление целостной исторической всей Руси[596]. В отношениях с Москвой уверенности за вассальную Пруссию у короля было больше, чем за Литву. С другой стороны, польские хронисты увековечили недоговоренность из‑за Жмуди между Короной и Великим княжеством Литовским. Этот спор открывал одну из самых болезненных ран польско-литовской унии и давал повод для взаимных упреков. Как известно, в октябре 1382 г. Ягайло подписал договор с Конрадом Валленродом и ливонским магистром Фримерсхеймом, по которому передал Ордену Северную Жмудь до реки Дубиссы, что привело к воссоединению владений Прусского и Ливонского орденов на суше. Корона Польская не имела никакого отношения к этому соглашению, однако польско-литовская историческая память XV–XVI вв. натолкнулась на проблему Жмуди как на препятствие для интеграции Короны и Литвы. На Петрковский сейм 1459 г. шляхта Малой Польши прислала своих послов только для того, чтобы упрекнуть короля, что литвины ведут себя недостойно,