Эти слова следует перенести на идею власти в России, на вымысел истоков имперской власти и неотрывный от него вымысел наследования и преемства империи вплоть до его высших носителей, принявших царский титул как соединение фантастической документальности прошлого с безграничными амбициями всевластия в настоящем. Переработки «Сказания о князьях владимирских» и следы его неоднократного риторического обновления говорят в пользу того, что в Москве стремились подобрать наиболее выгодную форму для Прусской легенды, чтобы вывести ее на открытую политическую сцену. А. Л. Гольдберг предположил, что для посольского пользования легенда была оформлена в особое сочинение, которое хранилось предположительно в царском архиве[581]. А. В. Сиренов развил эту гипотезу и отметил, что в этой несохранившейся версии читались слова «почен от Августа Кесаря» (они встречаются в посольских книгах), которые наиболее емко фиксировали преемственность царской власти в России от Римской империи[582].
На пороге Европейской войны Москва все чаще обращалась к своим древним историческим правам, не создавая единой, открытой и доступной для православного народа и зарубежных партнеров предыстории царства. При этом если Прус и упоминался, то нечасто. Пример подключения Прусской легенды без ее изложения – отчет датских послов П. Бильде и И. Теннера от 8 апреля 1559 г. об их переговорах с дьяком И. М. Висковатым. Попытка послов отстоять права датских королей на Харию и Вирландию вызвала серию общих соображений о невозможности согласиться по этому пункту, и в определенный момент Висковатый парировал, что ливонцы закладываются то за одного правителя, до за другого, тогда как царь владеет Ливонией по древнему праву: его прародители вышли из Рима, заняли Великий Новгород, Киев, Владимир, Москву, Тверь, Рязань, Смоленск, затем сам «кайзер Иван» завоевал Казань и Астрахань, и многотысячные татарские орды («много тысяч и тысяч татар, агарян и ногайцев»), а также Сибирскую землю[583]. Завоевания русских, а затем татарских земель перечислены в строгой хронологической последовательности, и выход из Рима – это первый шаг на пути к созданию нынешнего Русского государства. Кто именно вышел из Рима, когда и куда направился до Великого Новгорода, послам сказано не было или они не сочли это существенным.
В европейской пропаганде с начала 1550‑х гг. бытовали слухи в планах «Мосоха» захватить Пруссию. Потеря ее территории воспринималась в Польше как потенциальное начало решающего поражения в войне с Россией, которое неминуемо приведет к падению Великого княжества Литовского и Речи Посполитой в целом. На переговорах с послами короля в феврале 1562 г. Иван Грозный выдвинул притязания, помимо Киева и Волыни, на Подолье, а в 1563 г. в переписке с Сигизмундом II Августом и на переговорах с польско-литовскими представителями – еще и на Галицкую землю, Перемышль, Холм, Брест и Вильно[584]. Это немедленно отозвалось на мобилизации в Короне и Литве. Когда 25 февраля 1563 г. на сейм в Петрков пришла весть о взятии царем Полоцка, канцлер от имени короля объявил шляхте:
А если Московский докажет, что он действительно может беспрепятственно захватить то, куда, как говорят, он направляет войско, чтобы и Польше стало тесно, ибо он отрежет Корону от портов, когда захватит Ригу и Инфлянты […] Так что извольте, Милостивые Господа, согласитесь, ваши предки, зная, что Литовское государство необходимо Польше, сражались за него, чтобы стать с ним одним народом, извольте же приложить усилия, чтобы его не утратить, а если утратим его, то и сами потом погибнем, ибо уже на кону Пруссия и Инфлянты, а следующая – Польша[585].
Мобилизация поляков и литвинов после падения Полоцка коснулась и города Галича, на который распространились посягательства Москвы в коронных владениях[586]. В обоих случаях, как в прусском, так и в русском вопросе, пропаганда обращалась к историческому мифотворчеству противника, чтобы показать, насколько страшна угроза нашествия варваров:
