Возвышению московского государя над европейскими партнерами не препятствовали и высшие титулы европейских монархов. Император Священной Римской империи в Москве считался «цесарем». В польской традиции это и был имперский титул Cesarz/цесаръ, и в качестве кальки из польского и русско-рутенского языков он мог рассматриваться как имперский. Однако в московской книжности к 1547 г. был сформирован собственный канон различения царского и цесарского статусов, и венчание Дмитрия Ивановича на великое княжение по византийскому цесарскому чину в 1498 г. закрепило это различие: цесарский титул, в том числе применяемый к императорам Священной Римской империи, в Москве считался более низким, чем титул царя и его статусный немецкий аналог Keiser, закрепленный в грамоте Максимилиана I Василию III 1514 г. и позднее – в немецких переводах грамот из Москвы в Ливонию и в другие «немецкие» земли. Причем титул кайзера использовался, как и царский в отношениях с Крымской и Ногайской Ордами, в единстве с великокняжеским (Keiser vnnd Grossfürst). Отчасти так компенсировались статусный разрыв и доминирование московских властей над европейскими, однако, как и двуединство «царь и великий князь» на восточных направлениях, двуединство «кайзер и великий князь» никем из партнеров России в Европе не было признано как правомочное. В Священной Римской империи царский титул (Czar) считался допустимым в устных обращениях к московскому монарху и другим восточным правителям, что несколько выделяло московскую политическую традицию, поскольку проводило высший уровень степной дипломатии в глазах имперских властей как бы через московское сито, однако вместе с тем он приравнивал царские амбиции Москвы к попыткам сравняться властью отнюдь не с Византией, не с Римом и не с Веной, а с Казанью, Хаджи-Тарханом, Сараем и Бахчисараем[628]. Как пишет В. Панов об итогах правления Ивана Грозного и Федора Ивановича в московско-имперских отношениях:
В политическом контексте империя не признаёт царей императорами. Религиозный же контекст царской власти она практически игнорирует, лишая Московию, в ее собственных глазах, важной части ее мессианских амбиций. Из всех имперских послов только Принц (Даниэль. – К. Е.) подводит под семантику царского титула ветхозаветные аналогии, но это не возвышает кремлевский престол в политическом отношении, а скорее умаляет его, превращая царя в «обычного» короля[629].
